Как я влюбилась в королевского гвардейца - Меган Клоусон

Цокот подбитых гвоздями ботинок по камням выдергивает меня из раздумий. Лишь некоторые люди ходят так, словно надели туфли для чечетки, и все они члены одной группы, которую я стараюсь избегать всеми правдами и неправдами, – гвардейцы.

Я осматриваюсь, куда бы спрятаться. На один безумный момент я задумываюсь, не сигануть ли мне в реку, текущую сквозь Ворота предателей, но быстро прихожу в себя, осознав, что вода здесь почти черная. Я поспешно прохожу мимо Кровавой башни к среднему подъемному мосту. Перепрыгнув через невысокие заграждения, я приземляюсь, но не совсем на ноги и поэтому ползу на четвереньках вокруг скульптуры полярного медведя. Марш продолжается, и я смотрю вверх; уверена, что мой арктический друг осуждает меня. Я прикладываю палец к губам, как герои в кино, когда ребенок обнаруживает место, где они скрываются.

Наконец гвардейцы проходят мимо, и я вылезаю из укрытия. Когда мне удается перекинуть одну ногу обратно через заграждение, буквально из ниоткуда появляется смотрительница, как будто она пряталась в засаде. Она вручает мне пару резиновых перчаток и уходит в свою маленькую кладовку.

Я натягиваю перчатки под зловещие звуки ударов мясницкого ножа по деревянной доске, и вскоре смотрительница снова материализуется с ведром, полным кровавых потрохов, и удаляется с ним. Я делаю один вывод: она хочет, чтобы я составила ей компанию, так что я неуклюже тащусь за ней. Отсюда я смотрю на нее сверху и почти уверена, что разглядела маленькое птичье яйцо в ее спутанных волосах.

Когда мы доходим до южного луга, вороны слетаются изо всех углов, привлеченные обещанием пищи и хозяйкой. Они толпятся всей стаей у наших ног и терпеливо ждут, чтобы смотрительница кинула им первую мышку. Мерлин прыгает ко мне и нетерпеливо клюет меня в ботинок, и я понимаю, что это сигнал для меня засунуть руку в скользкое ведро и бросить ему его ужин.

Пока мы смотрим, как вороны лакомятся, тихий голос смотрительницы говорит:

– Истории имеют смысл только тогда, когда ты знаешь финал.

– Вам легко говорить. Каков ваш финал? – огрызаюсь я, удивляя нас обеих. Она смотрит на меня мгновение, но по ее лицу нельзя ничего понять, потом поворачивается к своим птицам и вываливает перед ними на землю все ведро. – Я прошу прощения. Я не хотела… – Она прерывает меня, развернувшись на каблуках, и уходит. Меня охватывает знакомое чувство вины, поскольку я понимаю, что очень ее расстроила. Ведро грохочет, когда она швыряет его в шкаф.

– Так ты идешь? – кричит она, призывая меня за собой своей морщинистой рукой. Все еще чувствуя себя виноватой, я покорно подчиняюсь и бегом догоняю ее. Эдвард тоже проявляет инициативу и взлетает ей на плечо, чтобы на нем доехать до пункта нашего назначения. Она ведет меня через двор, вокруг часовни, за веревочные заграждения и в Башню Деверо. Дом смотрительницы стоит вдалеке от остальных, спрятанный в углу внутренней стены. Это один из тех домов, куда никто не хочет заходить, что, возможно, вполне ее устраивает, если подумать. Внутренний дворик разбит над криптой часовни, полной разных костей, найденных по всему Тауэру и не идентифицированных. Если верить легенде, в Башне Деверо обитает призрак кормящей матери, которая кормит грудью своего ребенка из окна, и я почти уверена, что она не одна там обитает. Подвал должен примыкать к крипте, и я слышала о том, что там есть жуткий колодец и мокрые следы за дверью.

Не буду скрывать, мое тело предает меня: с одной стороны, я очень заинтригована и польщена приглашением попасть внутрь дома смотрительницы, но с другой – это место вызывает во мне ужас, и мне постоянно приходится сдерживать порывы сбежать.

Миниатюрная женщина распахивает дверь и ковыляет внутрь, не оглядываясь, чтобы проверить, иду ли я за ней. Я проскакиваю в дверь, пока она не закрылась, и иду за смотрительницей. Темный коридор забит вещами, стены по обе стороны увешаны безделушками, такое впечатление, что взятыми прямиком из спальни ведьмы. Эдвард слетает с ее плеча, когда она подходит к двери. Он опускается в самом конце коридора и устраивается рядом с чучелами птиц и разными другими скелетами, что делает его похожим на ожившую восковую фигуру из музея Мадам Тюссо. Медленно продвигаясь по коридору, я вижу массу банок на полках, до самого потолка. На одной из них наклеен ярлык: «раздробленные кости». Я тут же решаю не задумываться о том, какому виду эти кости принадлежали.

Я следую за хозяйкой в другую комнату, с арочными окнами, впускающими чуть больше света в дом. В комнате почти ничего нет, не считая большого кожаного кресла в одном углу и сотни фотографий на стенах. На каждой – миниатюрные лица солдат, и мужские, и женские. Я подхожу к одной: молодой солдат сидит на корточках на песке, его темные волосы и усы обрамляют лицо, он улыбается. Глядя на фотографии вокруг этой, я замечаю, что на сотнях снимков всего около тридцати разных людей, сфотографированных в разных позах, и на каждой карточке размером шесть на четыре – широкие улыбки, застывшие на лицах людей в военной форме.

Смотрительница медленно садится, словно ей больно, и смотрит на стены.

– Я больше двадцати лет была военным врачом. – Она останавливается, чтобы откашляться, и продолжает: – Я попала на Фолькленды, когда была моложе, чем ты сейчас. Мне следовало уволиться после этого, после того, что я видела. Но я не ушла, я осталась, я видела, что происходило в Ирландии, и все равно несколько раз ездила в Ирак и Афганистан, и каждый раз был хуже предыдущего. – Она снова кашляет, непривычная к таким длинным речам. – К моменту моей последней командировки я поняла, что не могу больше этого выносить. Я видела так много, стольких потеряла. Поэтому, чтобы я не ушла, меня перевели на административную должность в полевом госпитале в Афганистане. Я думала, что буду возиться с бумажками, ну, знаешь, записывать, что случилось, выписывать рецепты. Но… они все равно продолжали умирать.

Мое сердце обливается кровью. Она может не говорить, кто все эти люди на фотографиях. По-моему, я уже знаю.

– Столько тел прибывало через те двери, и я должна была организовывать их возврат домой. Укладывать их в гробы, как игрушечных солдат, и отправлять домой. – Она поднимается и встает рядом со мной, а я