Сердце и порох - Э. Б. Голден

Я попыталась заглушить вспыхнувший в груди жар. Если он разузнал столько о труппе, значит, хотя бы обдумывал спонсорство. Но что у него было на меня?

– Вы родились в Заводском районе, так? – продолжил он, словно бы услышав мои мысли. – Отец был на хлопковой?

Размытые страницы истории, которую я много лет назад скормила труппе.

– Уж не осуждайте, – с улыбкой сказала я.

– Отчего же, это впечатляет. – Он смотрел на меня поверх стакана.

Я стиснула кулаки на коленях. Если бы он думал, что я нодтакт, то я бы уже сидела в другой карете с обнаженным шрамом и в наручниках.

Пора сменить тему.

– «Кун и Инсея» – это одна из самых знаменитых постановок в истории. Все в Луисонне знают о ней, даже после многих лет ставского гнета. Если мы сможем…

Хулей поднял ладонь. Поставил стакан, облокотился о стол. Его голубые глаза стали чуть серее, словно бы задумчивее.

– Вота, вы умна, это я уже понял. Уверен, это вы подали Брегану идею с «Куном и Инсеей». Хитро, я согласен. Мне и правда нужно исправить то, каким меня видит город, и постановка была бы гениальным способом.

Если он думал, что спектакль ему поможет, то почему мы были здесь?

– Таланты вашей труппы, способность этой пьесы поддержать мой имидж – вы не говорите мне ничего, о чем я уже не подумал сам. Я вот в чем пока не уверен: как вы можете помочь мне?

Я напряглась.

Он откинулся на спинку стула и закинул ногу на колено.

– Вы надеетесь использовать мое влияние, чтобы набить карманы театра. Я хочу использовать ваше, чтобы наполнить свой ящик на выборах.

При всех его недостатках, Хулей был бы куда лучшим правителем, чем ставский император. Если его ценой была поддержка, то я готова была ее заплатить.

– Слушаю, – сказала я.

– Вон тот человек… – Он указал на элегантный бар в углу, где сидел мужчина в костюме и с чемоданом у ног. – Это новый журналист «Вестника». Я хочу, чтобы вы рассказали ему свою историю… что-то, во что люди смогли бы впиться зубами.

Волосы на затылке зашевелились. Я подозревала, что новый «Вестник Луисонна» сидит на поводке Хулея после недавней статьи о налете Брегана, где виноватыми в перестрелке выставили рабочих Дрейфи. Когда Бреган обличил его в этом, Хулей заявил, что газета пошла в печать, когда у них еще не было полной информации, но я в это не поверила. Барон знал, как использовать точку зрения публики себе на пользу – и это был хороший план. Я покосилась на журналиста. Эту ложь я уже не смогу взять назад, но, если я подарю народу сагу, достойную сплетен, они все заговорят о постановке, и билеты разлетятся.

– Хорошо, – сказала я. Что-нибудь придумаю.

– Отлично. После интервью публично объявите поддержку моей президентской кампании на грядущем митинге. Через неделю после пятдня.

Я поджала губы, словно бы задумалась, но это тоже было просто. Митинг всего за несколько дней до премьеры, как раз вовремя, чтобы подогреть интерес публики и привести ее к нашим дверям. Если представитель театра появится, да еще и даст речь, это пойдет на пользу не только барону, но и нам.

– Идет, – сказала я, наклоняясь вперед. – Но взамен вы переведете полную сумму бюджета «Игроков» Мезуе сегодня же и объявите официальное спонсорство «Куна и Инсеи» завтра в «Вестнике».

На лбу Хулея дернулась венка. Я ждала.

– Хорошо. И последнее. – Он достал из кармана конверт. Воздух в комнате переменился, поредел. – Мне нужно, чтобы вы доставили этот конверт в порт как можно быстрее. Вот место и человек, которому его нужно будет отдать. – Он положил конверт и сложенный клочок бумаги на стол.

Я их не взяла.

– Почему не послать гонца? – спросила я.

Люди Дрейфи были в порту повсюду. С кем там было говорить Хулею? Была это жутко секретная или же предательская записка?

Хулей допил скотч.

– Считайте это доказательством, что я могу вам доверять.

Бумага конверта была плотной, печать пустой. Вероятно, я смогла бы вскрыть его горячим ножом, но я прогнала эту мысль, не успела та появиться.

Делишки Хулея меня не касались.

До тех пор, пока у нас были его деньги.

– Договорились, – сказала я.

Сцена сорок девятая

Бреган

Кровавый Пятдень

С выстрелом остановилось время.

Бреган стоял перед выходом на сцену в полном костюме пирата и ждал, пока барон Хулей скажет речь, чтобы выйти продолжать «Месть Скарнти». Но Хулей лежал на спине, и на его рубашке расплывалось кровавое пятно. Бреган моргнул, и Хулей превратился в его двоюродного брата, прикованного к стене для расстрела. Моргнул еще раз, и театр рухнул в сущий хаос.

Ставские солдаты заполонили сцену, словно инфекция, вторгшаяся в пространство, столько лет остававшееся безопасным. Кто-то схватил Брегана за руку – Мезуя тащила его к ближайшему выходу.

– Стойте! – крикнул Бреган.

Фирин все еще была там, на балконе. Он знал точно, где именно она сидит. Но ногти Мезуи впились в его кожу, он обернулся, и Фирин уже не было.

Пуля вонзилась в стену рядом с ним.

Он побежал.

Разрушенный спичечный завод был кромешным лабиринтом из коридоров и механизмов, но Бреган знал путь как свои пять пальцев. Рвано дыша, он следовал за Мезуей. Инстинкты толкали его вперед, в то время как сердце кричало развернуться.

Он только нашел Фирин.

Она пропала месяц назад, сразу после того, как Гауф Таидд подорвал личный корабль ставского политика и все полетело в ад. Бреган ходил в квартиры при хлопковой фабрике, спрашивал, но не нашел ни следа. Он столько винил себя за то, что не расспросил подробнее о ее отце, что не потребовал остаться с ним, где было бы безопаснее. Но она вернулась сегодня в антракте, с лицом, залитым слезами и полная отчаяния.

Не надо было отпускать ее даже на секунду.

Когда Бреган с Мезуей взбежали вверх по ступенькам на крышу фабрики, звездное ночное небо словно бы ударило его по лицу. Ноги перестали идти.

– Мне надо назад, – прохрипел он.

– Нельзя. Тебя убьют, – сказала директор, сжимая его руку с такой силой, что он не чувствовал пальцев. Шелк ее платья казался таким странным на открытом воздухе, в реальном мире.

– Но…

– Нас кто-то предал, – сказала Мезуя, и ее всегда твердый голос дал внезапную трещину. – Ставы наверняка знают твое имя, твое лицо. Тебе нужно спрятаться.

– Я должен найти ее, – сказал он.

Мезуя тронула его щеку холодной ладонью:

– Если Вота жива, она либо уже на пути в тюрьму, либо в