Одержимые - Витольд Гомбрович

Хинч стегнул лошадь, и бричка понеслась в Полыку. Он не знал, чего ожидать, но был готов ко всему.

Ясновидящий приехал в усадьбу около одиннадцати вечера. Его удивило, что собак еще не спустили.

– Где панна Майя? – спросил Хинч у служанки.

– Панна Майя уехала с паном Холявицким и велела передать вам это письмо.

Хинч вскрыл конверт.

Уважаемый пан Хинч, прошу меня не искать. Вернусь утром.

Майя

– Долго пан Холявицкий здесь пробыл?

– Нет, недолго. Поговорил с барышней в саду, а потом барышня уехала с ним на линейке. Да, еще старая госпожа из Варшавы приехала!

Тут в дверях и в самом деле появилась пани Охоловская – печальная, с синяками под глазами.

– Не могли бы вы объяснить мне, что здесь происходит? – спросила она.

Только сейчас Хинч заметил всеобщий переполох. Прислуга тащила чемоданы. В глубине дома мелькнули Гнетунская, докторша и Шимчик – все в дорожном платье.

Пани Охоловская развела руками.

– Я только четверть часа как из Варшавы, – сообщила она. – Ездила туда из-за этой ужасной истории с Малиняком. Майю не застала, приехала обратно. Говорят, вы ее привезли. Но что же тут творится? Все хотят покинуть пансион, причем немедленно, ночным поездом! А где Майя? Вы бы, – обратилась она к подошедшим чиновнице, докторше и советнику, – хоть до завтра подождали.

– Исключено! – отрезала Гнетунская. – Я получила срочное известие. Вынуждена ехать немедленно!

– А я составлю вам компанию! – воскликнула докторша.

– А я позабочусь о вас обеих, – добавил советник.

Молодые супруги тоже собирались в путь. Никто не желал оставаться на ночь в Полыке.

– Паника, – констатировал Хинч, безуспешно пытаясь подыскать для пани Охоловской какое-нибудь приемлемое объяснение. – Боюсь, это я виноват, – признал он наконец. – К сожалению, людей пугают мои… ну, некоторые мои особенности, о которых вы, вероятно, слыхали. А кроме того, я был настолько неосторожен, что после ужина устроил небольшой спиритический сеанс. Вероятно, это и вызвало массовый исход ваших постояльцев.

– Где Майя? – повторила пани Охоловская, словно не слыша Хинча.

Тот же самый вопрос терзал и ясновидящего.

Глава XX

Если до сих пор Майя с недоверием относилась к предположениям Хинча, которые казались ей невероятными и даже абсурдными, то после сеанса она изменила свое мнение. Прежде она в глубине души была убеждена, что Лещук либо просто сошел с ума, либо притворяется безумным, опасаясь наказания за содеянное. Однако теперь девушка и в самом деле начинала верить, что он одержим, что им завладела какая-то потусторонняя сила. Все его действия были явно связаны с той комнатой. Лещук оказался заражен какими-то неведомыми флюидами!

Но ведь коли так, то все возможно! Значит, он по природе своей не таков, каким она его представляла, значит, и это убийство, и его прежние странные поступки связаны с воздействием некой внешней силы? А может, он вообще не убивал Малиняка? Может, старика убило все то же зло? Но тогда получается, что Лещук не лгал, обвиняя ее в убийстве? А если он обвинял ее, то… то вдруг именно эта мысль заставила его бежать из Варшавы, вдруг именно из-за нее, Майи, он погрузился в безумие, поддался влиянию комнаты?! А это могло означать, что он ее любит. Однако…

Майя, терзаясь, шагала из угла в угол. Идти к нему или нет? Больше всего девушку мучило, что Лещук с той роковой ночи не выносил ее присутствия, что они оказались разделены. Идти или не идти? А вдруг это ему навредит, вдруг у него снова случится припадок? Но Майя чувствовала, что должна попытаться. Была уверена, что только она сумеет вылечить юношу.

Если он ее любит… Вот бы он ее любил – вот бы действительно именно из-за нее впал в такое состояние! Это бы означало, что его спасение в ее руках и что она для него лучшее лекарство!

И Майя нажала на ручку двери.

Лещук лежал на кровати и даже не дрогнул, когда она вошла. Они молча смотрели друг на друга. Майе стало не по себе.

Каково это – находиться во власти чужой силы? Когда тобой управляют непонятные приступы и в тебе заключен кто-то, могущий в любой момент овладеть твоей душой? Значит, ты ни за что не несешь полной ответственности? Что за ужас, что за нелепость!

– Вы правда думаете, что это я убила Малиняка?

Лещук молчал, но его взгляд оставался тупым и растерянным. Как его убедить? Что ему сказать?

Ей чудилось, будто юноша совершенно перестал ее замечать.

– Может, и не вы, – сказал он наконец, – но мне все равно.

О, эти испуганные, остекленевшие глаза!

– Как же так? – прошептала Майя.

– Ну да. Я все равно пропал, погиб окончательно.

– Я не виновата…

Лещук приподнялся на кровати.

– Вы не виноваты? А кто же тогда виноват? Разве не вы меня искушали всеми возможными способами? Я вам уже сто раз это повторял! Я не от карандаша заразился злым духом, а от вас. Это в вас он сидел с самого начала! Когда вы украли портмоне у Шулька. Когда меня подговаривали. Только из-за вас я подло повел себя в том матче, так что нечего теперь удивляться, что Бог меня покарал.

Майя не знала, что ему ответить. Он был прав. Какой ужасный взгляд! Если бы ее совесть была чиста! Но она, вместо того чтобы приподнять Лещука любовью до своего уровня, презирала его, не доверяла – и сталкивала все ниже.

Как наивно он все объясняет. Мол, это все дьявол, просто дьявол… Хотя, возможно, это и есть самый точный ответ.

Однако больше всего Майю поразило то, что он сказал о бумажнике Шулька.

– Так, по-вашему, я обокрала Шулька?

Майя была близка к тому, чтобы поверить, что это ее рук дело. Она уже ничего не понимала. Значит, он и в этом ее обвиняет?

Но невыносимее всего было его равнодушие! Эта апатия! Этот животный ужас в глазах!

– Не говорите так! – крикнула она. – Это неправда! А впрочем, я вас люблю. Люблю вас! Вы тоже меня любите, я это знаю!

Любой ценой она хотела вырвать его из этого состояния. Неужели она потеряла над ним власть?

– Уйдите, – сказал Лещук медленно. – Не время сейчас для любви. Во мне это сидит, а может, и в вас тоже. Если во мне, то и в вас. Откуда я знаю, вы сейчас со мной говорите или… Я не знаю… точно ли это… вы… Знаете что? Я об одном