Не обещай - Фло Ренцен

Стук в дверь не дает мне допить. Иду открывать, готовясь плеснуть остатки ему в лицо — и тогда уж точно не избежать потасовки. Хотя если стучится, значит, ключи все-таки мне оставил.

Но это не Рик, а Миха.

— Входи, — приглашаю его.

Иду на кухню, на ходу залпом опустошаю свой стакан, затем возвращаюсь к нему.

Миха подает мне пачку Кэмел:

— Под дверью валялось. Так ты куришь все-таки?

Качаю головой в ответ, отмахивающимся жестом прошу положить сигареты на подоконник. Если бы курила, сейчас наверняка затянулась бы.

Полагаю, вид у меня теперь оживленно-взбудораженный. Он не может не заметить перемены во мне. Просто не может.

— Кати, я еще раз хотел сказать: прости…

Да это ведь не ново. Отмахиваюсь от него, как если бы просила «не брать в голову». Мне явно не до него сейчас, но его появление отвлекает, навязывает другие эмоции и ощущения.

Взбудораженность развязывает мне язык, связавшийся во время нашей новозавязавшейся связи, распутывает клубок мыслей, который я намеренно оставляла запутанным: меньше думок — легче трах.

А теперь — да это ж очевидно. Ведь зачем, за каким собачьим хреном он со мною мутит? А потому что с ним происходит что-то. Что-то же в нем варится, разве нет?..

— Да ладно, что ты, — предпринимаю попытку успокоить его. — Да… у тебя свое.

Конечно. Он же эгоист хренов и себялюбив до ужаса. И все это время дело было не во мне. Ни на секунду. Все это я, конечно, знала, и сама поступала с ним так же. Просто не заморачивалась, а он, как видно, да.

— Я знаю, я виноват. Я запорол…

Опять эти «запорол», «виноват»… да сколь-ко у-же ж мож-но…

— … и я не виню тебя.

Меня?! А меня-то в чем винить? — думаю. Не произношу вопроса — пусть мои ползущие вверх брови сделают это за меня.

— Ты… очень разозлилась на меня тогда и… вот и… наказать меня, наверное, решила. Я заслужил, конечно, но…

Да этот… тронутый дебил, он сейчас совсем, что ли? Он заслужил того, чтобы лишать жизни нашего с ним ребенка?.. Не дать ему, ребенку, увидеть свет этого мира?

Нет, надо, чтобы кто-нибудь разъяснил уже, наконец, этому придурку, как этот самый мир устроен.

— Миха, ты тут не при чем.

Стараюсь говорить максимально спокойно. Он ничего «такого» не сказал. Помнится, мама предположила то же самое. Но плевать: вообще-то, я сейчас наброситься на него готова.

Продолжаю сквозь зубы:

— Дисфункция моего организма. Переработки. Стресс. Тяжелое подняла. Да мало ли — съела не то. Бывает. Утешься. Забудь. Забей.

А про себя добавляю:

«И не льсти себе. Не стоил бы ты того».

По его нетерпеливому взгляду вижу, что он то ли не верит, то ли теперь действительно забил — для него все в прошлом, отжито, пройденный этап. А он стремится к новому этапу. Пробивает по каналам. Неужели этап этот новый — это…

— Ты… — бормочет он, и в его глазах вспыхивает отчаяние: — Она… она на скрининге была и… вероятность…

Ах, вот оно что…

Что ж, в таком случае поведение его еще более закономерно, а он — еще более в своем амплуа.

— Что? Вероятность «дауна»? Мих, прими это. Сколько у вас еще времени?.. Месяц какой?.. Ждите, привыкайте.

— Она ребенка оставить хочет.

— Имеет право. Все будет, Мих. Все будет. Не так, так этак. Она решила. Наверно, любит тебя.

И нормальная баба, как оказалось.

Я знаю, что он думает: не везет ему с бабами. Одна ребенка скинула — по его вине, не по его — сейчас уже не суть. Вторая больного рожать собралась. А он ведь семью хотел. Полноценную, а не такую. Не любит некрасивого, неправильного. Себя давно простил или как раз прощает, пытается разрулить теперь.

Только я-то тут причем?

Мне приходит на ум, что из-за него только что сбежал Рик. Ну, положим, не впервые сбежал и положим, сам Рик — это отдельная история, но у меня вдруг резко пропадает желание заниматься семейными проблемами Михи.

— Слушай, иди уже к своей, а… У тебя жена ребенка ждет, иди. Смотри там… за ней.

— Да… как…

— Ничего. Выпустил пар. С кем не бывает. Не думал же ты всерьез вот так вот, от нее — ко мне обратно?

— Почему?

— Да… у меня и мишек-то нет… мармеладных… твоих любимых…

Вообще-то, я говорю об этом беззлобно и без иронии — или мне так кажется.

Он понимает по-своему:

— Ну ты с-сука…

Он думает, я его подкалываю: хорошо же он выпускает пар — присматривает за беременной женой, а сам трахает бывшую, предлагает вернуться. Но прежде, чем до меня доходит эта причина его столь лестного эпитета, что-то резко обжигает мне щеку. Это что-то — его лапа. Миха дал мне по лицу.

Это больно и непривычно, поскольку впервые. И все же неожиданность и невероятность его пощечины сначала не пускают ко мне осознание.

До этого мгновения никто никогда в жизни меня не бил ни в шутку, ни всерьез. Но Миха, хоть я у него во многом первой не была — он во всем был у меня первым. Первым мужчиной, первым мужем, отцом моего первого ребенка, которому после так и не суждено было быть, первым моим «женатиком». Теперь вот стал первым, кто поднял на меня руку.

Как жжет. Как больно. От боли и от обиды, наверное, тоже у меня моментально навертываются на глаза слезы, за которые тут же себя ненавижу.

Вот правда — больно до слез и я реву. Реву, как плачут от внезапной, неожиданной, несправедливой боли — там, головой удариться об угол шкафа или с разбегу в столб влететь, да так, чтоб искры из глаз.

Миха здоровый, выше меня на двадцать сантиметров и —