Пленение дракона - Миранда Мартин

— Что это? — спрашиваю я.

— О, привет, — говорит Оливия, поворачиваясь, её раздутый живот влез между нами.

Это вызвало улыбку на моём лице. Скоро среди нас появится детёныш. В моей голове мелькает образ Розалинды, одетой в белое, с большим животом с нашим ребёнком. Смешно, как мы смогли бы сойтись? Мы оба преданы своему народу, и ни одна из групп не принимает другую.

— Привет, — говорю я, указывая своим посохом на ящик.

— Там ткань, — говорит Бэйли.

— Ткань? — Я спрашиваю.

— Да, мы подумали, что из обломков можно достать что-нибудь ещё, — говорит она.

— Мы подумали об одежде, — добавляет Оливия. — Наша становится… негодной.

Она посмотрела на себя, и я заметил заметные разрывы и дыры на её одежде.

— Почему бы не использовать кожу? — Я спрашиваю.

— Ух, — говорит Делайла, кладя руку на бедро. — Серьезно? Ты ещё спрашиваешь? Во-первых, такая одежда будет жесткой, в ней трудно работать, у кожи странный запах, и как мы можем забыть о стиле?

Я не понимаю, когда она использует некоторые странные слова, но её ауры праведного негодования достаточно, чтобы понять её намерение и даёт понять, что я не хочу вмешиваться в их проект.

— Что ж, удачи, — говорю я, отходя, чтобы выпутаться из неловкой ситуации.

— Спасибо, — говорит Оливия.

Мой обход сегодня утром прошёл быстро. Все члены клана трудолюбивы. Мои проверки направлены больше на поднятие морального духа, чем на какую-либо другую цель. Сады прекрасно растут, стена возводится, и скоро у нас будут ворота, которые Падрейг сейчас куёт. Возможно, это непрочная защита, но лучше, чем ничего. Моя грудь болит, глухо пульсирует с каждым ударом сердца. Узлы на моих плечах становятся все туже, независимо от того, как часто я поворачиваю плечи, чтобы ослабить напряжение. Меланхолия накрывает меня, как тяжёлая ткань прижимает меня к себе.

Поднимаюсь по пандусу к покоям моего отца. Я оборачиваюсь и смотрю на земли клана. Внизу все заняты, работают, переговариваются и они счастливы. Они ссорятся, болтают, жизнь продолжается. Всё хорошо, даже отлично, но это никак не успокаивает глухую боль внутри. Вздохнув, я разворачиваюсь и продолжаю путь.

Вход покрыт тёмной, промасленной кожей. Я отдергиваю полог и окунаюсь в прохладную тьму. Пройдя по короткому туннелю, я попадаю в круглую комнату, которую мой отец взял себе. Фалькош, тоже старейшина, сидит с моим отцом. Они оба посмотрели в мою сторону.

— Добро пожаловать, сын мой, — говорит Калессин.

— Отец, — приветствую я его, хватая табуретку и передвигая её, чтобы сесть перед ними.

— Приветствую, Висидион, — говорит Фалькош. — Тебя сегодня греет солнце?

— Да, и пусть они и дальше нас согревают, — официально отвечаю я.

Фалькош больше всего, чем кто-либо другой, сохранил память о том, что было до опустошения. Мой отец долго смотрит на меня, затем поворачивается к своему другу.

— Спасибо за визит, Фалькош, может быть, мы сможем поужинать вместе? — говорит отец.

— Хм? О, да, я был бы польщён, — говорит Фалькош, поняв намёк и поднимаясь на ноги.

Грудь Фалькоша покрыта старыми морщинистыми шрамами, от чешуек, сорванных с кусками кожи живота и рук, которые заменились рубцовой тканью. Он медленно направился на выход с шаркающей походкой. Когда-то Фалькош был потрясающим воином, но это сказалось на его организме. Я заговорил только после его ухода.

— Как дела, отец?

— Будет тебе, сынок, будет, на тебе сегодня тяжёлая ноша, — замечает он.

— Всё в порядке, — говорю я.

Он хватает меня за плечо и кивает.

— У меня было видение, — говорит он.

— Да?

— Тьма вокруг тебя, белый свет рядом с тобой. Испытания. Кровь и песок, — говорит он. — Долгие, тяжелые, изнурительные, испытание за испытанием, ты должен бороться. Будь сильным, сын мой, твоей силе и твоей воле бросят вызов. Надежда нашего народа лежит на твоих плечах.

— Чем это отличается от того, через что мы уже прошли? — отвечаю я, алая ярость поднимается, словно песчаная буря, окутывала меня. — После опустошения нас постоянно преследуют испытания. Один вызов за другим. Скажи мне, отец, что было нового в твоём видении?

Он улыбнулся, качая головой.

— Я говорю тебе то, что могу, — говорит он. — То, что я вижу, неясно, ты это знаешь. Его необходимо интерпретировать, и часто только после произошедшего мы видим истину.

— Ты видел приближающееся опустошение, — огрызаюсь я. — Почему ты не можешь увидеть яснее сейчас?

— Тогда мне повезло. Я правильно истолковал то, что увидел, — ответил он. — Но тогда было не проще, чем сейчас.

— Ба, — говорю я, полосуя рукой по пространству между нами. — У меня нет времени на загадки.

— Круг, окружённый зрителями, рёв монстра, ликующая толпа и голубое небо, — говорит он.

— Ты видел это? — Я спрашиваю.

— Да, — говорит он.

— Голубое небо? Где такое вообще существует?

— Я не знаю, — говорит он.

Покачав головой и крепко стиснув челюсти, я обдумываю его слова.

— Будет то, что будет, — шиплю я, отворачиваясь.

— Да, так и будет, — говорит он со смирением в голосе.

Покалывание пробегает по моей чешуе, а желудок бурлит, кипя от гнева. Сжав кулаки и стиснув зубы, я усмиряю поднимающийся биджас, поглощающий мои мысли.

«Я сам», — повторяю мантру, пока красная ярость не утихнет.

Контроль над собой возвращается, напряжение спадает с моих плеч, и я делаю глубокий вдох.

— Ты видел что-нибудь ещё? — спрашиваю у отца.

Он тяжело вздыхает, давая мне ответ, прежде чем заговорить.

— Нет, — говорит он.

— Ну, — говорю я. — Тогда я столкнусь с тем, что произойдёт.

Моя грудь болит, глухая пустота, которую нужно заполнить. Камень под моей рукой холодный и твёрдый, но мои пальцы жаждут коснуться нежной плоти. Покалывание пробегает по моей руке, проникая глубоко в сердце, заставляя его биться быстрее. Калессин кладёт руку мне на плечо, и я замираю. Это неожиданный жест, необычное проявление для моего отца. Он крепко сжимает, затем отпускает, прежде чем развернуться и уйти.

Оттягивая шкуры в сторону, я выхожу на уступ. Тепло двойных красных солнц касается моей чешуи. Глядя на горизонт через катящиеся красные и белые дюны из зыбучего песка, мои глаза находят туманный край мира. Там, быстро приближаясь, находится наше будущее. Теперь всё по-другому. Клан смирился с нашей неизбежной гибелью. Как ни странно, реальность стала комфортной от принятия того, что наша раса достигла своего конца.

Человечество изменило всё.

Я не знал этого, пока мы не