Пожиратель Змей - Никки Сент Кроу

В отражении у меня вдруг блестит лицо, щёки ярко-красные.

Но если уж я и есть кто-то, так это упрямица.

Я не отступлю теперь.

Натянув домашние тапочки, иду вниз к завтраку, чтобы встретиться с моими мужчинами, имея пробку в заднице.

Я уже на ногах несколько часов и допиваю пятую чашку кофе, когда Рок наконец спускается вниз. Его белая рубашка на пуговицах расстёгнута и распахнута, открывая плотно набитые мышцы живота. Ремень он ещё не надел, так что чёрные брюки сидят низко на бёдрах, и глубокий V-образный вырез выставлен напоказ.

Меня внезапно мучает жажда по чему-то, что не наливают в чашку.

— Перестань пялиться на меня, Капитан, — говорит он и берёт с длинного буфета только что вымытое яблоко. На восковой кожице бусинами стоит вода, и когда он вонзает в него зубы, вода и сок стекают по его подбородку.

Кровавый ад.

Когда мне удаётся заставить себя поднять взгляд обратно к его глазам, он улыбается мне, и в этой улыбке сверкают зубы и огонь.

— Ты делаешь это нарочно, — хмурюсь я.

— Потому что тебя так легко поддеть.

Я подхожу к нему у буфета, где разложен наш завтрак. Каждое утро он ломится от еды. Свежие фрукты, свежевыпечённый хлеб с изюмом, яйца вкрутую, тосты с маслом, мини-тарты и хрустящий бекон. Еды слишком много, и мы так ни разу и не смогли заметно её уменьшить. Рок велел кухонной прислуге отдавать то, что мы не съедаем, в приюты на Бассал-стрит. Дети там, должно быть, пиршествуют как короли.

— Ты видел Венди? — спрашиваю я.

— Ммм, — он проглатывает кусок яблока. — Она должна спуститься с минуты на минуту. — В его глазах мерцает секрет.

— Что?

— Ммм? О чём ты?

— Я знаю, когда ты играешь со мной.

— Только когда делаю это очевидным.

Схватив ломтик тоста с маслом, он садится во главе длинного обеденного стола, где над его утренним кофе, налитым всего мгновение назад кухонной прислугой, поднимается пар. Рядом стоит керамическая миска с солёным жареным арахисом.

Теперь, с Тёмной Тенью Даркленда, ему больше не нужно утолять свой сверхъестественный голод арахисом, но я подозреваю, что он уже подсел на него, потому что так и не отказался.

Поворчав, я решаю, что лучше игнорировать его, потому что любое внимание только подкармливает его эго.

С тарелкой в руке я накладываю бекон, тост и яйцо. Я куда больше люблю утиные яйца, но кухонная прислуга была категорически против, настаивая, что дом будущего короля обязан подавать яйца из королевского насеста, а не от какой-то захолустной живности. Но в утиных яйцах больше белка, а значит, они куда лучше. Но кто я такой, чтобы сомневаться в божественных качествах королевского насеста?

Не знаю, привыкну ли я когда-нибудь к жизни в царственном доме. Рок, похоже, нашёл в нём своё место почти без усилий. Впрочем, он родился в этом. Он, возможно, и не ожидал унаследовать трон, но всегда был частью королевской линии, даже после того, как из-за поступков его отца их лишили титулов.

Вся полнота того, как Рок правил Амбриджем, всё ещё во многом неизвестна мне, но, зная его, я подозреваю, что и там он вёл себя как король.

А Венди, прожившая половину жизни королевой, кажется, чувствует себя как дома. Она умеет говорить с прислугой властно, но с уважением. Она умеет просить то, что хочет, не тревожась о том, как будет выглядеть со стороны.

Я единственный чужак. Единственный из нас, кто бо̀льшую часть жизни провёл, выгрызая себе крохи среди пиратов и воров.

Прислуга ведёт себя с приличием, когда мы рядом, но мне легко представить закулисные шепотки, где они обсуждают мои шероховатости, отсутствие этикета (какой, сука, ложкой пользоваться?), и мою неспособность просто, мать его, расслабиться в роскоши.

— Капитан.

Мой взгляд резко взлетает к Року. Несмотря на высокие, жёсткие спинки обеденных стульев в нашей комнате для завтраков, он расслаблен, растёкся, как наш грёбаный кот на солнце.

— Что? — спрашиваю я, когда он не говорит сразу.

Он кивает на мою руку, которая сейчас сжата в кулак на столе. А в моём кулаке — раздавленное куриное яйцо.

— Кровавый ад, — бросаю яйцо на одну из множества пустых тарелок на столе. Почему здесь так много пустых тарелок? Яйцо теперь испорчено, осколки скорлупы вдавлены в белок вкрутую.

— А вот и она, — говорит Рок.

Я смотрю на арочный дверной проём и вижу Венди в косом луче солнца. Она, как всегда, прекрасна, словно ожившая статуя из божественного храма.

Её тёмные волосы волнами рассыпаются по плечам. На щеках есть лёгкий румянец, а в теле — лихорадочная энергия, будто она бежала сюда со всех ног.

Сшитое специально для неё дневное платье скользит по бёдрам и стекает лужицей на пол вокруг ступней.

— Доброе утро, любимая.

Она подходит ко мне и обходит сзади, наклоняясь вперёд, чтобы поцеловать меня в щёку.

— Ты напряжён, — говорит она.

— Тебе бы стоило видеть его лицо минуту назад, — говорит Рок.

— А что с твоим лицом? — спрашивает она у меня.

— Моё лицо было нормальным.

— Скажи это яйцу, — Рок закидывает в рот очищенный арахис.

Я не собираюсь признавать им, что чувствую себя самозванцем, словно обычный вор, который вскрыл замо̀к, чтобы протащить себя внутрь.

Я просто…мне нужно время, чтобы привыкнуть.

Я привыкну.

Когда-нибудь.

Наверное.

Почуяв появление Дарлинг, в комнату входит служанка с серебряным кофейником и наполняет ей кружку. Венди подходит к буфету и накладывает на тарелку хлеб и фрукты.

Она садится на стул напротив меня, но ёрзает на сиденье.

— Что-то не так? — спрашиваю я её. — Стул? Рок, я же говорил тебе, что стулья здесь отвратительно неудобные.

Рок тихо усмехается и раскалывает ещё один арахис.

Лицо Венди становится ярко-красным.

— Что? — спрашиваю я, явно упустив что-то.

Венди добавляет в кофе капельку сливок и крутит ложкой, выжидая, пока служанка выйдет из комнаты.

Когда мы остаёмся одни, Венди наклоняется ближе и понижает голос.

— Там… пробка… внутри… — она сглатывает. Рок закидывает в рот ещё один арахис. — Во мне сейчас пробка, — быстро говорит она.

— Что? Какого кровавого ада ради? — я перевожу взгляд на Рока. — Это твоя идея?

Веселье исчезает с его лица.

— Да. Я больше не хочу делить очереди. Она примет нас обоих, и это лучший способ подготовить её.

— Она не обязана. Венди, любовь моя, ты не обязана.