Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

Я прячусь в нашей комнате и, быстро переодевшись в пижаму, убавляю звук на телевизоре. Расправив постель, ложусь на узкую кровать, укрываюсь одеялом по самый подбородок и, отвернувшись к стенке, мучаю краешек пододеяльника, жду появление отца. Лучше притвориться мёртвой, но сейчас может и не прокатить. И тогда все соседи узнают, что я малолетняя шлюха, раз опоздала на семь минут.

Отец заходит, а я почти не дышу. Он выключает свет, и слышу скрип разложенного их с мамой дивана.

– Спокойной ночи, пап! –– говорю тихим-тихим голосом, чтобы проверить, насколько сильно он злится.

Тишина.

Молчание отца – худшее наказание для меня. И для мамы тоже. В маленькой комнате, где живут бок о бок несколько человек, но делают вид, что ты в ней один – всегда мучительно сложно. Когда у меня будет своя комната?

– Макс победил? – отец спрашивает, будто больше не сердится.

– Проиграл. Иванову.

– И ты поэтому пришла с ним? С тем, кто выиграл?

– Нет, не поэтому. Он сам за мной увязался. Вернее, Макс попал в больницу с сотрясением, и поэтому попросил Иванова меня проводить, до самой двери.

– Хороший парень.

– Кто, Иванов?

– Макс.

– Да. Наверное. Не знаю.

– А белобрысый?

– Пап… – не люблю отвечать на такие вопросы. – Они просто мои одноклассники. Оба. Но, если ты продолжишь в том же духе, то я останусь старой девой.

– Женька, я просто фильтр. Отсеиваю слабаков.

– Ясно. Спасибо, пап!

– Угу. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я повторяю за ним тихим шёпотом и закрываю глаза. Хорошо, что папа не злится. Он у меня строгий, но всё равно – я его принцесса. И мне это нравится, когда так, без перегибов.

***

Уверена, англичане любят овсянку, потому что не живут в общаге. Овсянка-пятиминутка – самый быстрый завтрак в полевых условиях, который мы едим почти каждый день. С клубникой, с абрикосами, с черникой. С молоком или без.

Не надо толпиться на общей кухне. Залил кипятком, и готово!

А ещё можно приготовить омлет в микроволновке. Он не такой по вкусу, как в школьной столовой, но тоже вполне.

– Ты будешь овсянку или омлет? – умывшись, спрашиваю отца, который до сих пор лежит в постели и смотрит «Доброе утро на первом».

– Я не буду, дождусь мать. А ты ешь.

– Ладно, я тогда в столовке булкой перебьюсь.

– Опять сухомятка?

– Нет, с чаем.

Папа отвлекается от телевизора и бросает на меня скептический взгляд, не верит моим словам. Мама приходит ближе к десяти и почти сразу ложится спать. Звонить и спрашивать про Макса придется уже в школе.

– Пап, можно я сегодня после школы съезжу к Максу, проведаю? – спрашиваю, набравшись смелости.

Отец теперь смотрит на меня с подозрением.

– Просто вчера, кроме меня, за него никто не болел. А вдруг, и в больницу к нему никто не приедет? Какой я тогда друг, если не поддерживаю в трудную минуту.

Отец сдерживает улыбку и, качнув головой в знак согласия , снова залипает в телевизор.

– Спасибо! И вам с мамой не буду мешать…

– Да, продано! В школу опоздаешь…

Отец бурчит, но на меня не смотрит и краснеет. Мысленно улыбаюсь. Знаю, что родителям тоже охота побыть одним, а со взрослым ребенком, как я, надо быть тем ещё конспиратором. Поэтому, иногда, я сама сливаюсь, гуляю по парку или брожу по магазинам.

Взяв с вешалки куртку, я обуваюсь и, глянув перед выходом в зеркало, ухожу в школу.

***

В классе как всегда шумно, но стоит мне зайти, наступает молчание. Одноклассники, как одичавшие волчата, с презрением смотрят исподлобья.

Удивительно?

Нет!

Страшно?

Еще чего!

Знаем, проходили!

Просто надо быть начеку в плане обидных прозвищ на спине, залитого стула, или еще каких пакостей. Но. Я сижу на камчатке, а значит, в спину и в волосы мне точно ничего не прилетит.

– Ты классом не ошиблась, Мирошина? – Мисс единорожка натягивает на лицо свою искусственную улыбку, когда прохожу мимо ее парты. – Бэшки в соседнем кабинете.

– А ты школу не перепутала с конюшней? Конским навозом несет.

Намекая на то, что она слишком духарится, я морщусь и машу рукой перед носом, не торопясь иду к своей парте.

Девчонки сдерживают улыбки, а парни так не умеют. Или просто на нейтральной стороне.

– Я превращу твой последний год в школе в ад, – она смотрит на меня с такой недовольной рожей, совсем не по-единорожьи!

Демонстративно в ответ снова машу рукой перед носом, намекаю, что навозом воняет еще изо рта. Проверяю свое место. Стул чистый, стол тоже не измазан, значит, травля будет другая.

– Можешь начинать бояться, сучка! – выпучив глаза с нарощенными ресницами, Мисс единорог шипит сквозь смешки остального класса.

– Ууу! – изображаю страх. – А ты кексиками какаешь или облачками?

Смешки больше не сдерживаются. В классе раздается откровенный ржач, но быстро сменяется ликованием – в кабинете появляется Тринадцатый и походкой доктора Ливси, под одобрительные восклицания одноклассников, чешет к своей парте. Садится и победно мне улыбается.

Показушник!

Улыбнись, лучше своей Тихоновой, а то её вот-вот разорвёт от злости, а конфетти с пола собирать непросто.

– Вижу, папе не удалось из тебя выбить самовлюбленность, – наклонившись к его парте, шепчу.

– Это у меня в ДНК, Морошка! Могу поделиться путем слюнообмена.

Он по-идиотски играет бровями и выпячивает губы, в ожидании поцелуя.

– Нет уж, спасибо! А то стану, как Тихонова, и заблюю тут все радугой. А ты, кажется, сегодня дежурный?

Наигранно улыбнувшись Иванову, я выпрямляю спину и поправляю принадлежности на парте. Тихонова смотрит на него, не отрываясь, на щеках не румянец, а пятна.

Первые три урока проходят спокойно. Меня никто не трогает, даже на перемене. В столовой тоже на удивление никто не пристает. Только Тринадцатый пялится постоянно, будто я ему денег должна. Может, Мисс единорог пожаловалась и Принц Чарминг* снизошел до меня и самолично разрабатывает план мести? Видно мало вчера отжимался.

Но я тоже не первый год живу и все это уже проходила. А в каждой школе травля одинакова, только лица разные.

*прим.