Наследство рода Болейн - Филиппа Грегори

Ричмондский дворец, апрель 1541 года

Расчет, а сказать по правде, и крупица тщеславия привели меня на Рождество ко двору. Разумно было напомнить королю, что я его новая сестра. Но страх быстро погнал меня обратно в Ричмонд. Теперь подарки и празднества позабыты, а страх остался. Рождественское веселье кончилось, Великим постом король пребывал в дурном расположении духа, оставалось только радоваться — я далеко, при дворе меня забыли. Не стану навещать короля на Пасху, тем более не приму участия в летнем путешествии. Я боюсь Генриха: в нем соединились и деспотизм брата, и безумие отца. Мне знакомы эти бегающие, подозрительные глаза. Он не заслуживает доверия. Ныне уже все придворные поняли — их король постепенно теряет власть над собой.

Начались нападки на реформаторов, протестантов и лютеран, теперь уже и вера, и чувство самосохранения твердят мне одно и то же — надо идти прежним путем, вернуться к старой церкви. Принцесса Мария — вот пример для меня. Но даже без нее я преклоню колени, приму причастие, поверю — вино претворилось в кровь, а хлеб в плоть. При Генрихе в Англии слишком опасно думать иначе.

Во времена могущества и процветания он потворствовал своим страстям, а теперь озирается, как дикий зверь, чуя опасность. Не будь он королем, его объявили бы сумасшедшим. Женился на молоденькой, а через пару месяцев только и ищет, кого бы сжечь на костре. Казнил своего лучшего друга и советника в самый день свадьбы. Безумный, опасный человек.

Вбил себе в голову — существует протестантский заговор и заговорщики хотят нового короля. Герцог Норфолк и архиепископ Гардинер обязаны сохранить существующую церковь — ограбленную, но по сути католическую. Реформы необходимо притормозить. Малютка Китти возразить не может, она не понимает ничего, боюсь, даже не знает, что написано в ее собственном молитвеннике. Следуя их советам, король обязал епископов и даже приходских священников выслеживать по всем церквям Англии тех, кто не выказывает должного уважения к причастию, обвинять их в ереси и сжигать на костре.

Раньше в Смитфилде, на мясном рынке, забивали скотину. Теперь тут мучают людей. Целый склад хвороста и столбов — тех, кого в угоду Генриху отыщут церковники, сожгут на костре. Никто не произносит слово «инквизиция», но это настоящая инквизиция и есть. Молодежь, невежественные крестьяне, дурачки и пара-другая действительно убежденных протестантов — снова и снова им задают богословские вопросы, от смущения и страха они начинают путаться, тогда их объявляют виновными и тащат на костер. И все это по приказу короля, отца народа!

Люди толкуют о Роберте Барнсе. Когда его привязывали к столбу, он спросил шерифа: «За что я умираю?» Только шериф и сам не знал, что ответить. И толпа вокруг не знала, и сам Роберт Барнс не знал, хотя огонь уже лизал ему ноги. Он не нарушил закон, не сказал ни слова против церкви. Он не был виновен ни в каком преступлении. Как такое могло случиться? Как прекраснейший король христианского мира, защитник веры, светоч народа мог превратиться в такое — я едва осмеливаюсь произнести это слово — чудовище?

Дрожу как от холода, хотя в спальне тепло. Почему счастье обернулось злом? Почему он так жесток к своему народу? Почему его гнев так непредсказуем? Как кто-то еще осмеливается оставаться при дворе?