Аргентинец - Эльвира Барякина

Еще издали было видно, что Нижний Новгород тяжело болен. Дома будто вросли в землю, на ярмарочном берегу — ни души. Матрос сказал, что большевики попытались организовать там «социалистическое торжище»: предложили крестьянам менять промышленные товары на хлеб. Но из затеи ничего не вышло: мужики отказались везти продовольствие, да и мануфактуры не было — откуда она возьмется, если фабрики стоят?

Торговые ряды стали использовать вместо казарм — для войск, прибывавших в город на переформирование. Самоволка, пьянство, проститутки и, как следствие, бесконечные пожары. Сгорели сорок лавок в Китайских рядах, ресторан «Апполо», номера Ермолаева… Губисполком вывел оттуда солдат — от греха подальше — и разместил их в городе. А Ярмарку начали растаскивать: в окрестных деревнях теперь все крыши были покрыты железными вывесками — у одних над головой «Хрустальные изделия», у других «Битая птица».

«Смерть буржуям» подплыла к пристани. У сходней появились молодцы в чистых гимнастерках и щегольских сапогах:

— Каждый обязан предъявить удостоверение личности! С двадцать второго августа въезд и выезд из Нижнего Новгорода строго по пропускам!

Их послали к черту: валяйте, у нас тут раненых пятьсот человек, можете всех арестовывать.

Клим и Нина вышли на Сафроновскую площадь. К ним подбежала женщина с лицом, закрытым марлевой повязкой: в Нижнем Новгороде тоже бушевала инфлюэнца.

— Муку не везете?

Клим покачал головой. Женщина покосилась на сверток в его руках:

— Восемьсот рублей за пуд даю.

— Сколько?! — ахнула Нина.

— Ну ладно, ладно… еще сотню накину.

В честь взятия Казани вся площадь была в красных флагах. Извозчичья нация вымерла. Беспризорники предлагали спички — но уже не коробками, а поштучно.

Пока пациентов грузили на подводы, Нина и Клим выбрались на Рождественскую и сели в полупустой трамвай.

Город золотой и синий — от листвы и яркого, изумительного неба. Но прохожих совсем мало, большинство с повязками, закрывающие нос и рот.

— Нам тоже такие надо сделать, — шепнула Нина.

Клим кивнул. Люди без лиц переставали быть людьми — так, невнятные силуэты, расплывчатые призраки…

На Ильинке все дома были обвешены новыми указателями: «Штаб командующего Волжской военной флотилией», «Морская следственная комиссия», «Управление снабжения»… В доме Роговых заседала Коллегия Нижегородского военно-морского порта: из раскрытого окна во втором этаже раздавалась матерщина, кто-то барабанил по роялю, из форточки в мезонине выглядывало тупое рыльце пулемета.

У Клима было чувство, будто он стал свидетелем изнасилования. Он велел Нине подождать у газетного стенда:

— Стереги сатира, а я пойду узнаю, что там и как.

Парадное крыльцо было заколочено, пришлось идти через черный ход. Запах присутственного места, валяных сапог и жженой сургучной печати. Пустые коридоры, в кухне — пять канцелярских столов, за которыми сидели фигуры с завязанными лицами.

— Вы не знаете, где доктор Саблин? — спросил Клим. — Он был на фронте, но заболел… Его должны были отправить домой.

— Если вы не из учреждения, то идите, не мешайте работать, — сказала крайняя фигура.

Неужели Саблин погиб? Куда идти? Где искать Жору и остальных?

Клим вышел на улицу. Нина сидела на земле, уткнув голову в колени, и беззвучно плакала. Он подбежал к ней:

— Что случилось?!

Она показала на газету, наклеенную на стенд. Под грозной статьей «Наш ответ на ранение Ильича» был опубликован список расстрелянных: бывший губернатор, купцы, чиновники, офицеры, священники… Купин Георгий, Купин Григорий… Багровы все трое: Елена, Наталья, Никанор…

Клим молча смотрел на раздавленную горем Нину, на газету.

Если кто-то будет способствовать контрреволюции, в том числе укрывать контрреволюционеров, за это немедленный расстрел. За одного нашего погибшего товарища мы перебьем сотню буржуев.

— Пойдем, нам нельзя тут оставаться, — позвал Клим.

Нина кивнула, встала на ноги, но тут же неловко осела на землю. Подсекли-таки, выродки, подрезали сухожилие…

С Мироносицкой вывернула колонна грязных, оборванных солдат — видимо, пойманных дезертиров. Они шли, окруженные конвоем, и тяжело, по-каторжному пели:

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов

И, как один, умрем

В борьбе за это.

Дезертиры косились на Клима, на плачущую Нину.

— Надо идти…

— Я сейчас… сейчас…

Она пыталась собраться с силами, но тело ее не слушало. Клим помог ей подняться, прижал к груди.