Аргентинец - Эльвира Барякина

Нина и Клим сходили на вокзал — узнать о билетах. Впрочем, они не представляли, куда можно уехать. Где начиналась и кончалась Совдепия? Что происходило за границей? Международные новости сводились к описанию стачек и антиправительственных демонстраций: «Мировая революция не за горами!»

Билеты продавали только тем, кто мог предъявить разрешение на выезд.

Клим поговорил с мешочниками: при определенной ловкости в вагон можно было пролезть без билета, но в теплушках свирепствовал тиф, который распространяли вши. Насекомые переползали от больного к здоровому, и люди заражались целыми составами. Безопасно было ехать только в вагонах, зарезервированных для большевистских чиновников.

Если бы Клим был один, он бы попробовал уехать. Но Ниной он рисковать не хотел: слишком мало времени прошло после операции — если в дороге шов разойдется, если она заболеет, врачебной помощи не будет.

Они решили распилить сатира на куски и продать по частям — так его можно было «растянуть» на более долгий срок. На остатки денег, полученных за брошюры о Ленине, Клим купил ножовку и первым делом лишил сатира бороды.

Надо было что-то придумать с жильем и работой. Из-за того, что Нина не имела документов, снять комнату было невозможно: нет бумаги — нет прописки, а за неофициальный приют подозрительных личностей хозяева могли поплатиться жизнью.

На другой стороне Оки, вдоль Мызинского шоссе, стояли пустые дачи. Но если там поселиться, то где брать деньги и провизию? Службу не найти: в городе полная безработица, с охотой брали только в Красную армию. При этом тот, кто не служил Советам, был поставлен почти вне закона.

Клим изумлял Нину умением приспосабливаться. Он принес ржавый утюг, сбил с него ручку — получилась маленькая плита, которую можно было топить щепками и старыми афишами.

Он умел веселиться над несчастьями: нет ни ложек, ни вилок? Ну и ладно, настоящие гаучо едят только ножом.

— К вилке нужна тарелка, а к ней стол и стул, — подмигивал он Нине. — Как все это возить по пампасам? Никак. А гаучо должен быть свободен, как ветер.

Из театрального занавеса они сшили неплохую палатку — благо дело, в несессере имелись иглы и ножницы.

Кто-то выкинул комнатную пальму, и Клим принес ее в театр: в отчищенном ведре можно было носить воду, а дерево он оставил для красоты — чтобы было под чем сидеть и рассказывать Нине о дальних странах.

Она любила рассматривать его. У Клима была фигурная кромка волос — с мысиком, выдающимся на лоб, с двумя дорожками волосков на затылке. Небритая щетина тоже фигурная, с красивыми изгибами на щеках, с узким перешейком под нижней губой.

— Поцелуй меня, — просила Нина.

Клим отстранялся в притворном ужасе:

— Мадам, поцелуй — источник заразы! Я этот лозунг сам видел на Бабушкинской больнице.

Но все же целовал, мгновенно пьянел и прижимал Нину к себе.

— Тихо… тихо… Рано еще…

Она нехотя покорялась, страшно довольная, что несмотря на ее худобу, на вылинявшее платье с чужого плеча, Клим все-таки видел в ней женщину.

— Спасибо, — шептала она.

А он смеялся:

— Вместо «спасибо» по новым правилам положено говорить «мерси», потому что «спасибо» — это «спаси Бог». А никакого Бога, судя по всему, нет.

Клим не разрешал Нине выходить из театра: слишком велика была опасность нарваться на патруль — в двух шагах, вдоль берега Оки, то и дело маршировали военные отряды. К тому же в развалинах Ярмарки могли прятаться бандиты и беспризорники. Кто знает, что они выкинут, если встретят одинокую женщину?