Седьмая луна - Габриэль Мариус

– Но ты же говорила, что он плохой человек.

– Это сейчас он плохой, а когда-то был очень добрый и хороший.

– А потом он испортился?

– Может быть, он всегда был плохим, но обнаружила я это слишком поздно, – Сакура повернулась к нему, словно хотела убедиться, что он правильно понял ее слова. – Я такое пережила, что почему-то решила, что никогда не смогу родить ребенка. Мне казалось, что ужасы войны навсегда лишили меня способности производить на свет детей. Именно поэтому я не предохранялась и, в конце концов, залетела.

– Ты не хотела рожать Луиса?

– Я просто не планировала его, вот и все. А когда он родился, я вдруг осознала, что это самая великая ценность в моей жизни. Я поняла, что он родился неспроста, а для какой-то великой цели.

– Для какой именно? – не отставал от нее Клэй.

– Не знаю, но он не должен быть таким, как все. Первые месяцы я не спускала его с рук, а в это время над головой у нас то и дело проносились ваши В-52.

– В-52?

– Да, мы никогда не слышали их звука и не знали, откуда они прилетают, но зато видели, как на наши головы падают бомбы. Они разрывали землю в клочья и повсюду сеяли разрушение и смерть. А потом они стали поливать нашу землю каким-то ужасным химикатом, от которого деревья становились голыми, вода – отравленной, а овощи и фрукты превращались в смертельный яд. После этого многие дети рождались уродами, а то и вовсе мертвыми.

– Да, я видел такое во Вьетнаме, – грустно вздохнул Клэй. – Сакура, а как получилось, что ты осела во Вьентьяне, а не в каком-нибудь другом месте? Ведь ты же пересекла почти всю Юго-Восточную Азию?

– Там поначалу было очень тихо и спокойно. После шумного Токио и многолюдного Сингапура Вьентьян казался мне настоящим раем. Мне даже почудилось, будто я вернулась в свое детство.

– Что ты хочешь этим сказать?

. – Мне иногда представляется, что мое детство, то есть до Саравака, я провела в каком-то тихом, уютном месте, отдаленно похожем на Вьентьян.

– Ты говорила об этом Фрэнсин?

– Нет.

– Почему?

– Она не любит моих догадок. Ей нужны только голые факты. А у меня их нет. Более того, у меня просто не хватает слов, чтобы описать мои смутные впечатления о детских годах.

– Но мне ведь ты рассказываешь.

Она посмотрела ему в глаза:

– Ты не похож на нее, ты – совсем другое дело.

– Меня наняли, чтобы помочь тебе.

– Нет, Клэй, все дело в том, что я тебе доверяю.

Клэй задумался, глядя на играющих детей.

– Клэй, как ты думаешь, Фрэнсин согласится заплатить за меня? – нарушила тишину Сакура.

Манро пожал плечами:

– Не знаю, но, надеюсь, она что-нибудь придумает.

– А она заплатит, если поверит, что а ее дочь?

– Безусловно.

– Но теперь она вряд ли поверит, – грустно сказала Сакура. – После всего, что я натворила, она ни за что на свете не поверит. Теперь все, что я ей скажу, лишь усилит ее подозрения.

– Ты ошибаешься, Сакура, она понимает намного больше, чем ты думаешь.

– А ты, Клэй? Ты веришь мне? Ты понимаешь меня?

Он пристально посмотрел на нее:

– Ну ладно, хватит мечтать, пошли домой.

Сакура положила руку ему на плечо:

– Клэй, я могла бы добиться большого успеха в жизни, могла бы стать нормальным человеком, но жизнь сложилась так, что шансов у меня практически не было.

– Может быть, именно сейчас ты получаешь свой единственный шанс, – сказал он, дружелюбно улыбаясь. – Не упусти его.

– Я постараюсь, Клэй, обещаю тебе.

Манро кивнул и помог ей подняться.

– Ладно, пойдем.

С 1954 года Фрэнсин звонила Клайву Нейпиру не более трех раз. После долгих скитаний и попыток восстановить с ней прежние отношения он окончательно осел в Австралии и вскоре стал совладельцем огромной компании, деятельность которой распространялась на весь быстро развивающийся регион Юго-Восточной Азии. Фрэнсин делала все возможное, чтобы их пути никогда не пересекались, хотя повод для этого всегда можно было найти. Она не хотела бередить старые раны и всячески избегала встреч с ним. Но сейчас настал момент, когда нужно было во что бы то ни стало переговорить с Клайвом.

Ей пришлось назвать свое имя, чтобы не объясняться с секретаршей, как это часто бывает в подобных случаях.

– Фрэнсин, неужели это ты? – обрадовался Клайв.

– Да, Клайв, привет.

– Боже мой, какой сюрприз! Я счастлив слышать твой голос. Надеюсь, у тебя все в порядке?

– Да, все хорошо, Клайв. А у тебя?

– Лучше не бывает.

– Надеюсь, я не помешала тебе?

– Ничуть. Я сижу за своим рабочим столом и таращу глаза на гавань. Если хочешь знать, у меня на столе стоит твоя фотография, и я частенько вспоминаю тебя.

– Моя фотография? – удивилась Фрэнсин, пытаясь вспомнить, когда ока могла подарить ему свою фотографию.

– Пару месяцев назад газета «Стрейтс таймс» опубликовала большую статью о тебе и поместила твою фотографию. Ты выглядишь прекрасно, Фрэнсин.

– Думаю, что меня сняли лет десять назад, не меньше.

Он засмеялся:

– Может быть.

– Клайв, – решила перейти она к делу, – я звоню тебе потому, что недавно ко мне обратилась одна женщина, которая утверждает, что она моя дочь.

На другом конце провода воцарилась тишина.

– Что она утверждает? – наконец ошеломленно переспросил Клайв.

– Что она моя дочь, Рут.

– А кто она на самом деле?

– Ее зовут Сакура Уэда.

– Так это же японское имя! – удивленно воскликнул Клайв..

– Она азиатского происхождения с примесью европейской крови, ей около тридцати лет, и она заявляет, что не помнит, кто ее родители и как она попала в деревню, где жило племя ибан. Эта деревня, как ты знаешь, была почти полностью уничтожена японцами в годы войны. Так вот, она говорит, что сбежала от солдат, а в лесу ее подобрали какие-то люди, которые увели ее в глубь джунглей и воспитывали как свою дочь. Они же нанесли на ее тело татуировку. Ты слушаешь меня, Клайв?

– Да, слушаю, – растерянно пробормотал он. – Продолжай.

– А потом ее забрал с собой японский офицер и, вероятно, в 1944 году привез в Японию. А в 1947 году его казнили за военные преступления. После этого она была предоставлена сама себе и долго бродила по странам Юго-Восточной Азии, пока, наконец, не осела в Лаосе. А потом попала в весьма неприятную историю и в конце концов решила обратиться ко мне.