Хозяйка Дома Риверсов - Филиппа Грегори

— Я попытаюсь воздействовать на короля, миледи, — пообещал герцог, словно оправдываясь передо мной, — и вы можете передать своему мужу, что я никогда о нем не забываю. Все-таки я — констебль Кале и никогда не манкирую своими обязанностями; я в долгу и перед вашим мужем, и перед гарнизоном. Но, увы, казна пуста, а двор буквально пожирает золото; каждый раз, переезжая на новое место, мы тратим целое состояние. И потом, наш благословенный святой король немалые средства вкладывает в строительство университетов и колледжей, дабы этим прославить Господа. Он также осыпает милостями своих ближайших друзей, жаждущих только денег и славы. Но я попытаюсь решить эту проблему, чтобы и король был доволен, и ваш муж, как и лорд Уэллс, его боевой товарищ, не остался в Кале совсем без средств.

— Рада это слышать, — сухо промолвила я. — Могу лишь поблагодарить вас от имени моего мужа.

— А теперь мы намерены, как и собирались, послать экспедицию в Бордо! — радостно сообщил Бофор.

— В Бордо? — равнодушно переспросила я. — Опять в Бордо?

Он кивнул и сказал:

— Мы должны поддержать англичан, живущих во Франции. Они находятся под сильнейшим давлением со стороны французов, но горячо обещали оказать им сопротивление и открыть для нас ворота Бордо, если мы сумеем привести туда английскую армию. Тогда мы могли бы вновь отвоевать те земли, которые потеряли. Я собираюсь послать туда Джона Талбота, графа Шрусбери. Вы, конечно, отлично его помните.

Джон Талбот был одним из самых верных и надежных командиров, служивших под началом моего первого мужа; он славился своими молниеносными атаками и абсолютной, даже несколько кровавой волей к победе. Но теперь Талбот был уже стар, а после того, как французы взяли его в плен и выпустили под честное слово, он поклялся никогда больше не брать в руки оружие и не выступать против французского короля.

— Нет, Талбот слишком стар для участия в сражениях, — возразила я. — Ему, должно быть, не меньше шестидесяти.

— Шестьдесят пять, — улыбнулся герцог. — Но он готов биться! И, как всегда, исполнен храбрости.

— Но ведь французы освободили его под честное слово! И он пообещал никогда больше не воевать с ними. Как же можно отправлять его туда? Насколько я знаю, это человек чести. Нет, он, конечно же, откажется.

— Да одно лишь присутствие Талбота поднимет боевой дух нашей армии, — заявил герцог. — Он просто возглавит войско, но меча при нем не будет. Это великая, славная миссия, и я непременно позабочусь, чтобы его войско было надежным и хорошо подготовленным. Я сделаю все возможное, леди Риверс. Все, что в моих силах. — Он приподнял руку так, чтобы иметь возможность поцеловать мои пальцы, лежавшие на сгибе его локтя, — весьма необычный, но изящный жест. — Мне чрезвычайно приятно было бы служить вам, леди Риверс. И мне бы очень хотелось, чтобы вы считали меня своим другом.

Я колебалась. Эдмунд Бофор и впрямь был очарователен; он всегда был самым привлекательным мужчиной при дворе, а уж его интимный шепот заставлял сердце любой женщины биться быстрее. Я ничего не смогла с собой поделать; я улыбнулась ему и ответила:

— Хорошо.

Мы ехали на запад; здесь, в сельской местности, люди казались особенно мрачными: они не в состоянии были заработать достаточно и выплатить тяжелейшие налоги, так что явившийся в их края королевский двор воспринимали — и вполне справедливо — как дополнительное бремя, рухнувшее на их костлявые от голода плечи. Вскоре мы узнали, что Элеонора Кобэм, которая некогда звалась герцогиней Глостер, скончалась в тюрьме Пилкасл на острове Мэн. Она умерла тихо от разбитого сердца и одиночества; ей не позволили быстро и чисто лишить себя жизни, бросившись с крепостной стены или перерезав вены кинжалом. Собственно, ей не позволяли в этой тюрьме ни жить, ни умереть. И люди утверждали, что теперь ее дух бродит по Пилкаслу в виде большого черного пса, который время от времени мечется по лестницам замка, словно ища выход.

Сообщив королеве о смерти Элеоноры Кобэм, я, разумеется, не стала добавлять, что Элеонора была очень на нее похожа — как, впрочем, и на меня: это была женщина незаурядная, хорошо понимавшая, что достойна самого высокого положения в нашем мире, и желавшая подчинить этот мир своей воле; такая женщина не могла пройти по жизненному пути в полноги, как заурядная скромница, не могла вечно склонять голову перед мужским авторитетом. Я также не стала распространяться о том, что при первой встрече с герцогиней у меня было видение черного пса, что я даже почувствовала его зловонное дыхание, которое не скрыл и аромат духов Элеоноры Кобэм. Мне было жаль и герцогиню, и ту черную собаку, что вечно следовала за ней по пятам. И мне даже стало немного страшно, когда я вспомнила, что Элеонора попала в тюрьму за то, что изучала те же вещи, что и я, пыталась обрести те знания, которыми я уже обладала; ну и за то, конечно, что она, как и я, была женщиной, ощущающей свою силу.

В то лето королевская поездка по стране оказалась отнюдь не увеселительной. Обычно с ней были связаны различные развлечения и радостные встречи с жителями и духовенством тех или иных городов. Однако сейчас, в самое лучшее время года, наши посещения городов Западной Англии были окрашены в чрезвычайно мрачные тона. Нас, разумеется, шумно приветствовали, но знали при этом, что король явился вершить суд и вскоре многих призовет в ратушу на допрос. Достаточно было одного слова для обвинения человека в предательстве; даже обычная потасовка в пивной воспринималась как мятеж. Под грузом столь тяжких обвинений, оказавшись на скамье подсудимых и под давлением суда, человек начинал называть своих «сообщников», и завивалась жестокая спираль злобы, сплетен и нареканий. Наконец мы заехали в самое сердце владений герцога Ричарда Йоркского — дикий и прекрасный край, раскинувшийся на пути в Уэльс, — и подвергли допросу его вассалов и арендаторов. Королева торжествовала; ей доставляло удовольствие, что герцогу брошен столь дерзкий вызов. Эдмунд Бофор ликовал: ведь Йорк обвинил его в предательстве, но теперь суд вершили над вассалами и арендаторами самого Йорка, обвиняя их в том же самом.

— Он будет вне себя! — говорил он королеве, и они дружно смеялись, точно дети, которые стучат палками по клетке циркового медведя, заставляя зверя рычать на них. — Я тут нашел одного старого крестьянина, и тот утверждает, будто сам слышал, как герцог соглашался: да, Кейд действительно выразил тайные мысли большинства людей. А это настоящее предательство. Кроме того, я знаю одного владельца пивной, который был свидетелем, как Эдуард Марч, сын и наследник Йорка, твердил, что наш король попросту глуп. Я заставлю этого мальчишку явиться в суд, и пусть король послушает, как родной сын герцога Йоркского порочит его, нашего правителя Англии.

— Я потребую, чтобы король ни в коем случае не останавливался в замке Ладлоу, родовом гнезде Йорков, — подхватила королева. — Я первая откажусь туда ехать. Это будет отменная пощечина герцогине Сесилии. Вы ведь меня поддержите?

Эдмунд Бофор кивнул.

— Мы можем поселиться у братьев кармелитов, — предложил он. — Король всегда любил останавливаться в монастырях.