Хозяйка Дома Риверсов - Филиппа Грегори

Маргарита засмеялась, откинув назад голову. Кружевная накидка, украшавшая высокий головной убор, коснулась ее разрумянившейся щеки. Глаза ее сияли.

— Да, Генрих действительно очень любит монастыри, — согласилась она.

— Надеюсь, у этих кармелитов хороший хор, — сказал герцог. — Я так люблю церковное пение. Могу хоть целый день его слушать.

Шутка возымела свое действие: Маргарита даже слегка взвизгнула от хохота и шлепнула его по руке.

— Довольно, довольно!

Я выждала, когда Бофор уйдет — хотя можно было не сомневаться: он готов пробыть у королевы сколь угодно долго, но король послал за ним кого-то из слуг, и он удалился, поцеловав Маргарите руку и низко ей поклонившись.

— Я еще увижу вас за обедом, — шепнул он ей, хотя все мы, собственно, должны были увидеться за обедом.

Мне же он на прощание подмигнул и улыбнулся так, словно мы были с ним близкими друзьями.

Когда он все-таки ушел, я села рядом с королевой и огляделась, желая убедиться, что рядом нет никого из ее фрейлин, которые вечно нас подслушивали. В данный момент мы находились в Киддерминстере и остановились в замке Колдуэлл, а там даже самые лучшие комнаты были невелики, так что половину своих фрейлин королева отправила шить на галерею.

— Ваша милость, — осторожно начала я, — я понимаю, что герцог — мужчина весьма привлекательный, да и собеседник приятный, и все же вам бы следовало быть осмотрительней; не нужно, чтобы остальные заметили, как вы наслаждаетесь его обществом.

Она искоса взглянула на меня, и глаза ее торжествующе блеснули.

— Так, по-вашему, он обращает на меня слишком много внимания?

— Да, мне так кажется.

— Я все-таки королева, — заметила она, — я молода, и это естественно, что мужчины жаждут моего внимания и надеются, что я улыбнусь каждому из них.

— Ему даже надеяться на это не нужно, — решила я действовать напрямик. — Он и так получает сколько угодно ваших улыбок.

— А вы разве не улыбались сэру Ричарду? — резким тоном произнесла она. — Еще в доме вашего первого супруга, когда сэр Ричард был всего лишь его оруженосцем?

— Вы же знаете, что улыбалась, — ответила я. — Но я начала ему улыбаться, когда уже овдовела. И хотя я была вдовой герцога королевской крови, но все же не замужней женщиной. И не королевой.

Она так резко вскочила, что я подумала: она смертельно обижена. Но она схватила меня за руку и потянула за собой в спальню, потом закрыла за нами дверь и даже подперла ее спиной, чтобы уж точно никто не смог туда войти.

— Жакетта, вы сами прекрасно видите, какова моя жизнь, — со страстью заговорила она. — Вы сами видите, что представляет собой мой муж. Вам известно, какие сплетни о нем распускают. Известно, как он направо и налево раздает прощения, точно папа римский, но прощения достаются только герцогам, а простых людей он подвергает допросам по обвинению в предательстве. Вам одной известно, что мой муж даже не заглядывал в мою спальню всю первую неделю нашего супружества, потому что его духовник сказал, что наш брак должен быть святым. Вы же знаете, что он по природе своей меланхолик: холодный и влажный.

Это действительно было так, и я кивнула.

— А Сомерсет — человек огня! — страстно выдохнула королева. — Он способен выехать на поле брани во главе войска, он не раз командовал людьми, бывал в сражениях. Да, он — человек страстей, он ненавидит своих врагов и обожает друзей. И женщин тоже обожает… — Маргарита слегка повела плечами. — А женщины считают его просто неотразимым.

Я приложила пальцы к губам. Хотя предпочла бы заткнуть ими уши, но она продолжала:

— Я отнюдь не первая женщина на свете, у которой есть красивый ухажер. И потом, я королева, и в меня влюблена половина моих придворных, так уж устроено наше общество. Почему бы мне и не иметь красивого поклонника, настоящего рыцаря?

— Вы можете иметь сколько угодно поклонников, — подтвердила я, — но вы не можете так ему улыбаться. Вы не можете без конца осыпать его милостями. Вы не можете позволить ему даже издали вас обожать, пока не произведете на свет сына и наследника!

— Но когда же это случится? — спросила она. — И как это может случиться? Жакетта, я уже семь лет замужем. Когда же мой муж наконец сделает мне ребенка? Я прекрасно понимаю, в чем мой долг! Я понимаю это не хуже любой другой женщины. И каждую ночь я лежу на холодных простынях и тщетно жду, что он навестит меня. Чаще всего он вообще ко мне не заходит, а иногда явится и всю ночь усердно молится, стоя на коленях в изножье кровати. Всю ночь, Жакетта! И что же вы от меня хотите?

— Боже мой, я и не знала, что все так плохо! — Я испытывала к ней самое искреннее сочувствие. — Простите меня. Я ведь и понятия не имела…

— Вы должны были это знать! — с горечью возразила она. — И сейчас вы мне лжете. Всё вы знаете, и мои дамы тоже всё знают. Вы же не раз будили нас по утрам и видели, что мы с ним лежим рядом, как два мертвеца, как два каменных надгробия на собственных могилах! Вы хоть раз застали меня врасплох в объятиях супруга? Вы когда-нибудь слышали, чтобы я крикнула вам из-за двери: «Не сейчас! Приходите позже!»? Вам достаточно было посмотреть на него — вы бы сразу все поняли. Ведь невозможно представить, что в нем есть мужская сила и страсть, что он способен стать отцом крепкого и здорового ребенка, нашего сына и наследника! Вы ведь не можете себе этого вообразить, правда? Да у нас даже простыни на постели смятыми не бывают!

— Ох, Маргарет, простите меня! — воскликнула я. — Нет, я, конечно, никогда не считала Генриха сильным мужчиной, но я действительно была уверена, что он, как полагается, приходит к вам и исполняет супружеский долг.

— Иногда действительно исполняет, — с горечью обронила она, пожимая плечами. — Иногда он встает с колен, прервав бесконечные молитвы, осеняет себя крестом и предпринимает некую слабую попытку овладеть мною. Вы не можете себе представить, что это такое! Его душа в этом совсем не участвует; это, пожалуй, даже хуже, чем совсем ничего. Я прямо-таки вся холодею от его прикосновений и начинаю дрожать, как в ознобе. И при этом я каждый год вижу, Жакетта, как вы носите очередного ребенка; я замечаю, как смотрит на вас Ричард, замечаю, как порой вы оба украдкой удираете после обеда, чтобы побыть вместе, хотя вы и так давно уже вместе. Но у меня-то все совсем не так. И у меня никогда в жизни ничего подобного не будет.

— Мне, право, очень жаль вас, Маргарет, — сказала я.

Она отвернулась, вытерла глаза и повторила:

— Да, у меня никогда ничего подобного не будет. Меня никогда не будут любить так, как любят вас, Жакетта. И порой мне кажется, что внутри, в душе, я умираю или уже умерла.

Графтон, Нортгемптоншир, осень 1452 года

Осенью я покинула королевский двор, чтобы некоторое время провести со своими детьми и убедиться, что наши земли в полном порядке, а мои арендаторы вовремя платят ренту и не шепчутся у меня за спиной, прикрыв рот рукой, недовольные мною, своей хозяйкой, нашим королем и его придворными. Я была рада уехать в Графтон. В отсутствие Ричарда меня особенно раздражали фрейлины королевы, занятые бесконечными флиртами и прочей дурацкой суетой; кроме того, мне очень не нравилось, что в последнее время у короля развивается какая-то странная мстительность. Герцог Сомерсет успокаивал меня, что так король просто демонстрирует свое могущество, что это свидетельство несколько затянувшегося процесса его превращения в настоящего правителя, но у меня это ни малейшего восторга не вызывало. Советники короля окрестили его путешествие по стране «сбором урожая голов» и предрекали, что теперь он каждое лето будет объезжать те графства, где возникали мятежи или хотя бы велись разговоры против него, и станет вершить там справедливый суд, пытаясь уподобиться в этом Соломону. Он, судя по всему, получал одинаковое удовольствие и от милостивого прощения, и от жестокого вердикта; и никто никогда не мог угадать, не призовут ли и его на этот «справедливый суд» и кто ему встретится в лице нашего короля — святой или тиран. Некоторых людей проводили перед королем обнаженными, с петлей висельника на шее, и он, видя их позор и их слабость, прощал их со слезами на глазах, а когда они целовали ему руки, молился с ними вместе. Впрочем, однажды какая-то старуха с проклятием отвергла его прощение, напрочь отказалась признавать свою вину и, разумеется, была повешена. Король и тогда тоже плакал, горюя о грешнице.