Прятки с Драконом - Рина Рофи

вышла из портала не как обычный смертный — шажками. Она буквальновыплылаиз него, словно её вытолкнула сама материя пространства. В одной руке — её неизменный кожаный чемоданчик, видавший виды, в другой — увесистая сумка, набитая, как я знала, травами, зельями и бог весть чем ещё. На её лице не было ни тени удивления или суеты, лишь привычное, сосредоточенное недовольство.

— Ну, что, крикуны, дождались? — её хриплый голос прозвучал как удар бича, рассекая напряжённую атмосферу. Её острый взгляд мгновенно оценил мою позу, лужу на полу и каменное лицо Андоры. — Так, дракон, освободи проход. Нечего тут грудью стену ломить. А ты, птенчик, на кровать. И не геройствуй, я всё вижу.

Андор, обычно не терпящий никаких приказов, молча, как подкошенный, отступил на шаг, дав ей дорогу. Людмила прошла к кровати, бросила сумки и упёрла руки в боки.

— Ну, докладывай, — бросила она мне, доставая из чемоданчика хронометр. — Схватки начались или только воды?

— Только... только воды, — выдохнула я, позволяя Андору помочь мне добраться до постели.

— Слава богам, хоть не на полпути меня позвали, — проворчала она, подходя и уверенно кладя свою тёплую, шершавую ладонь мне на живот. — Расслабься, глупышка. Дыши. Всё по плану. Всё будет хорошо.

И странное дело — в её грубоватой, безапелляционной манере была та самая, непоколебимая уверенность, которой так не хватало в комнате секунду назад. Наша акушерка-оборотень была здесь. И теперь я знала точно — всё и вправду будет хорошо.

Пространство в спальне едва успело затянуться после появления Людмилы, как снова разорвалось — на сей раз с более мягким, но не менее энергичным звуком. Из портала, не дожидаясь приглашения, вышла Василиса. Её взгляд мгновенно оценил обстановку: моё положение на кровати, сосредоточенную Людмилу и Андора, который стоял в двух шагах, напряжённый как струна, и, казалось, своим присутствием один нарушал всю атмосферу целесообразности, которую пыталась навести акушерка.

— Андор, я рядом! — заявила она, и в её голосе не было ни паники, ни суеты. Была та же стальная решимость, что и у брата, но облачённая в форму действия, а не оцепенения.

Людмила, не отрывая рук от моего живота и не глядя на новоприбывшую, рявкнула коротко и ясно, как отдавала команды на поле боя:

— Василис, уведи его. Сейчас же. Он тут как слон в посудной лавке, только мешает. Дышать не даёт.

Василиса даже бровью не повела. Она просто кивнула, словно получила самый ожидаемый приказ, и решительно направилась к брату.

— Пошли, — сказала она ему, хватая его за локоть. Её хватка была твёрдой, не оставляющей пространства для возражений.

Андор на мгновение сопротивлялся, его взгляд был прикован ко мне, полный немого вопроса и боли.

— Я... — начал он.

— Ты ничего, — отрезала Василиса, применяя силу и разворачивая его к выходу. — Твоя работа — быть там, когда всё кончится, и носить её на руках. А здесь — работа Людмилы. Не мешай профессионалу.

И она буквально вытолкала его из спальни. Дверь захлопнулась, и в комнате воцарилась странная, почти мирная тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием и деловитым ворчанием Людмилы.

— Вот, — облегчённо выдохнула акушерка. — Теперь можно и рожать начинать. Спокойно, без лишних глаз.

Схватки нарастали с какой-то бешеной, нечеловеческой скоростью. Волны боли накатывали одна за другой, почти не давая передышки. Казалось, только закончилась одна, как уже подкатывала следующая, еще сильнее, еще неумолимее. Я вцепилась в простыни, пытаясь не кричать, но сдавленный стон все же вырвался из груди.

Людмила, не прекращая своих манипуляций, хрипло прошептала, и в её голосе сквозь привычную грубоватость пробивалась странная, суровая нежность:

— Ну, деточка... Двойня — это тебе не шутки. А еще и от дракона... Энергии тут на двоих, да какая! — Она вытерла мой лоб прохладной влажной тряпицей. — Но мы справимся. Мы постараемся, да? Ты держись. Силы у тебя — хоть отбавляй, я вижу.

Её слова, такие простые и лишенные всякого пафоса, стали тем якорем, за который можно было ухватиться в этом водовороте боли. Она не обещала, что будет легко. Она просто констатировала факт: будет тяжело, но мы — здесь, и мы — вместе. И это "мы" включало теперь и меня, и её, и двух наших малышей, рвущихся навстречу жизни.

Всё произошло в одно мгновение. Боль и давление достигли такого пика, что мой организм, доведённый до предела, инстинктивно рванулся к своей истинной сути. Моя форма проявилась с новой, дикой силой. Воздух затрепетал, и с хрустящим, почти костным звуком, который отозвался эхом в самой моей сути, из копчика вырвался ЧЕТВЁРТЫЙ хвост. Он был таким же золотистым и пушистым, но ощущался иначе — более плотным, заряженным, будто в него перетекла вся моя боль, превращаясь в чистую, необузданную энергию. Это было не просто рождение. Это было преображение.

Людмила, увидев это, не ахнула. Её глаза лишь сузились, оценивая новый фактор. Но сейчас было не до удивления.

— Вижу, силы прибавилось! — рявкнула она, и в её голосе прозвучало одобрение. — Не зевай теперь! Тужься, деточка, тужься! Пора! Дай им дорогу!

И я, чувствуя, как этот новый, четвертый хвост пульсирует в такт схваткам, отдавая мне свою мощь, собрала всю свою волю в кулак и послушалась. Я вскрикнула — не от боли, а от этого ослепительного, всесокрушающего прорыва, когда всё внутри напряглось и вытолкнуло наружу новую жизнь. И в тот же миг, сквозь туман собственного напряжения, я почувствовала его.

Резкий, как удар кинжала, всплеск абсолютного, животного ужаса. Андор. Он стоял где-то там, за дверью, и его страх был настолько сильным, что на секунду перекрыл всё — и боль, и усилия. Он не видел четвёртого хвоста. Он не видел моей силы. Он услышал мой крик. И для его драконьей сути, для его одержимости защитой, этот звук был хуже любой физической угрозы. В нём не было гнева, лишь леденящая душу беспомощность.

Но Людмила была тут как тут.

— Не на него внимание, роженица! — её голос прозвучал как щелчок кнута, возвращая меня в реальность. — Он свою работу сделал, теперь твоя очередь! Тужься!

И я, стиснув зубы, послала ему через нашу связь короткий, ясный импульс — не боли, а решимости. Чтобы он знал. Чтобы он понял. Всё в порядке. Я справляюсь. И вот — первый крик. Пронзительный, чистый, оглушительный в своей жизненной силе. Он разрезал напряжённую тишину комнаты, и японяла— он услышал.

За дверью раздался оглушительный рык, не ярости, а нетерпения, смешанного с облегчением. Онрвалсявнутрь, я чувствовала его мощь, бьющуюся о сдерживающую хватку Василисы, как волна о скалу.

— Мальчик, —