Под мраморным небом - Джон Шорс

– Они нападут на нас?

– А шакалы напали бы на олененка?

Я медленно кивнула. Как ни странно, судьба империи сейчас была мне безразлична. Я больше не хотела нести на своих плечах груз ее несчастий.

– Отец?

– Да, дитя мое?

– У тебя когда-нибудь возникало чувство, что ты устал быть правителем? Устал выполнять свой долг?

Он попытался сесть, и я подложила подушку ему под спину. Перемотала распустившийся синий тюрбан на его голове.

– Никогда – пока мама твоя была жива. – Я подоткнула под него одеяла, так как в комнате было сыро. – Но после того как она покинула меня и отправилась в рай, придворные баталии вдруг потеряли для меня всякий смысл. В любом случае, настоящим правителем всегда была она, как ты сама не так давно сказала. Она была бы куда более достойным императором, чем был я. Да и ты тоже.

С рассеянным видом я потянула нитку, выбившуюся из ткани моего халата, наблюдая, как распускается шов.

– Вряд ли.

– Почему же?

– Потому что настоящий правитель, тот, кто ставит свой народ превыше всего, давно бы убил Аурангзеба.

– Но ведь ты не убийца, Джаханара. Убив его, ты, возможно, спасла бы империю, но тебя бы это не спасло.

Я налила отцу китайский чай – его любимый напиток.

– Что он с нами сделает?

– Думаю, ничего. Я умру здесь. Но прежде помогу тебе бежать. Ты воссоединишься с...

– Я даже не знаю, где они, живы ли. – Мой голос дрогнул, я почувствовала, как в каждую клеточку моего существа закрадывается знакомый страх. – А я не могу без них жить.

Отец жестом попросил меня присесть рядом с ним. Я опустилась на колени и почувствовала тепло его тела.

– Они живы, дитя мое. И, обретя свободу, ты должна будешь увезти их как можно дальше отсюда. Поезжайте в Варанаси. Постройте там для себя новую жизнь.

– Мне от него никогда не убежать.

Отец кашлянул, потом улыбнулся:

– Не понимаю, дитя, как в кастрюле умещается целый океан.

– Какой же я океан? Мне кажется, я теряю рассудок.

– Успокойся, дитя. – Отец погладил мой лоб, подбадривая меня. – Мы что-нибудь придумаем, Джаханара. Слава Аллаху, время у нас есть.

* * *

ШЛИ месяцы. Я по-прежнему пребывала в мрачном расположении духа, но ради отца старалась быть сильной, а он в свою очередь всячески пытался подбодрить меня. Подумав, что цветы доставят ему радость, я попросила одного из посетивших нас вельмож принести семена и коробку с землей. Тот не ограничился обещанием и подарил нам фарфоровые вазы с луковицами ирисов и тюльпанов. Мы посадили эти луковицы и потом наблюдали, как они дали ростки, которые стали тянуться к солнцу.

Вскоре после этого мы получили еще один подарок. Неизвестный посыльный доставил нам серебряную клетку с соколом-сапсаном. На дне клетки, в ворохе свежих листьев, был спрятан крошечный клочок бумаги, на котором было написано: «Не забывай упражняться в сквернословии».

Я рассмеялась, от души рассмеялась впервые с тех пор, как был казнен Дара.

– Милая Ладли, – прошептала я, разрывая записку на мелкие клочки. – Как же я скучаю по твоему острому словцу.

Сокола мы назвали Акбаром, в честь деда отца, первого правителя, который считал индусов и мусульман равноправными народами. Я сшила кожаную перчатку, чтобы можно было держать птицу на руке. Акбар постепенно проникся к нам доверием и, казалось, даже понимал наши слова.

Красный форт был заполонен мышами, и наша комната не являлась исключением. Акбар с неослабевающим желанием охотился за этими надоедливыми грызунами. Наши охранники были люди незлые и порой заходили в нашу камеру, одобрительными возгласами подбадривая Акбара, когда тот гонялся за мышами или случайной крысой. Вскоре сокол перерос свою клетку; мы ее разобрали, а серебряные прутья сбросили беднякам, толпившимся далеко внизу у высокой стены Красного форта. По ночам наш пернатый друг отдыхал на стропилах.

Ход времени мы определяли по цветению наших комнатных растений, смене сезона дождей периодом засухи и размерам Акбара. Отец окреп, стал немного передвигаться по комнате. Иногда мы стояли у окна и смотрели на Тадж-Махал, любуясь его многоликостью: мавзолей был столь же непостоянен, как ребенок. На рассвете он был бледно-голубой, сразу после полудня – белее, чем слоновая кость. До вечера мавзолей искрился, а на закате начинал сиять, как позолота, и, когда солнце уходило за горизонт, окрашивался в цвет крови.

Эти дивные картины зачастую причиняли боль, потому что Тадж-Махал вызывал воспоминания о наших любимых, и тогда меня и отца охватывала неизбывная грусть. Я часто плакала, вытирала слезы и опять плакала. Отец плакал редко, чаще он уходил в себя, будто медитировал. Стоял у окна и немигающим взглядом смотрел на мамину усыпальницу. Мухи садились ему на лицо, муэдзин призывал мусульман на молитву, но отец ничего не чувствовал и не слышал.

Однажды, когда заточение нам особенно было невыносимо, мы решили отпустить Акбара на волю. Разве могли мы держать его взаперти, когда сами так мучились в тюрьме? И вот отец просунул сквозь прутья решетки руку в перчатке, на которой сидел Акбар. И тот вдруг оказался под открытым небом. Мы попрощались с ним, и отец дернул рукой. Наш сокол взлетел, стал парить над рекой, делая круги и взмывая все выше и выше. Он поднялся в облака, высоко-высоко, и мы подумали, что он, возможно, понес весточку маме.

Несмотря на нашу попытку распрощаться с ним навсегда, Акбар нашел дорогу домой. Утром следующего дня я проснулась с улыбкой на губах, потому что сокол опять сидел на своем излюбленном месте на стропилах. Я надела перчатку, вытянула руку, и он, явно довольный, опустился на нее и сидел до тех пор, пока я не устала его держать. Позже я кликнула двух охранников и попросила поймать для нас мышь. Они принесли крысу, и вчетвером мы наблюдали, как Акбар быстро с ней расправился.

Когда Акбар демонстрировал нам свои охотничьи навыки, я часто думала о Ладли. Моя подруга из года в год столько делала для меня, и что же я дала ей взамен? Что дали ей ее боги? Детей у нее не было, ей приходилось путешествовать с мужчиной, которого она ненавидела. Каково