Сильверсмит - Л. Дж. Кларен

Я вздохнула, и напряжение растворилось. На губах появилась улыбка, даже когда он ворчал себе под нос какие-то ругательства, но когда он посмотрел на меня, в глазах его было столько мягкости и тоски, что сердце болезненно сжалось.

Кровать застонала под его весом. Он лег рядом, заложив руки за голову. Слишком далеко. Смотрел на меня пристально, будто боялся, что я вспыхну и сгорю прямо перед ним, и, честно говоря, с тем, как кожа горела от осознания его близости, я была почти уверена, что это возможно.

Осторожно, чтобы не задеть рану, я повернулась к нему, медленно скользнув под одеяло.

От его тела исходило тепло, такое глубокое, успокаивающее, что мышцы сразу расслабились, когда я прижалась к нему. Каждой клеточкой я чувствовала его присутствие. Свободу. Восторг.

Щеку я уложила ему на твердую и теплую грудь и провела ладонью по его торсу, собирая в пальцах складку его рубашки. Меня переполнило желание просунуть руку под ткань, ощутить кожу, живую, горячую.

Но я обещала не искушать.

— Так можно? — прошептала я.

Огонь в очаге светил достаточно, чтобы я видела, как напряжено его лицо. Он коротко кивнул и опустил одну руку. Осторожно, будто прикасался к чему-то хрупкому, он обнял меня и притянул к себе. Пальцы легли на мои ребра, и он начал медленно, едва ощутимо, водить большим пальцем круги, не решаясь опуститься ниже или подняться выше. Хотя я — да, я хотела бы, чтобы решился.

В его осторожности была сила, в его взгляде — возбуждение, от которого хотелось плакать, и я знала, что он будет держать меня и использовать свою адскую мощь лишь для защиты. Даже от самого себя.

Я закрыла глаза и сдалась усталости в его объятиях. Это был самый сладкий сон в моей жизни.

А потом, посреди ночи, я проснулась — он прижимал меня к себе. Его рука обвивала меня крепко, наши ноги сплелись. Я замерла и ахнула, почувствовав, как он тверд — и это касалось меня. Через ткань, но достаточно, чтобы я поняла.

Я мало знала о мужском желании, но знала, что это значит. В горле пересохло, дыхание участилось, и даже сквозь дремоту по телу пробежала волна возбуждения.

Я попробовала повернуться к нему, но он только сильнее прижал меня, буркнув в мои волосы:

— Будь хорошей девочкой… и спи дальше.

Я тяжело выдохнула и послушалась.

На следующее утро он уже исчез.

Глава 27

Ариэлла

Я час сидела, уставившись на его записку. Ходила туда-сюда перед столом. Думала порвать ее к черту и бросить в огонь.

Джемма когда-то рассказывала мне о мужчине, который ушел, не попрощавшись, после ночи страсти. Это дерьмовый поступок, говорила она, и если со мной когда-нибудь случится подобное, я должна быть умной и больше никогда не говорить с таким человеком.

Между Гэвином и мной прошлой ночью ничего не произошло. Не было страсти. Вернее, не было ничего, что было доведено до конца. Мы даже не поцеловались, просто разделили постель. Он согревал меня и дал мне самый спокойный сон в жизни — и только.

И, конечно, было еще его… ну, кажется, ему просто нравилось лежать рядом со мной.

И все же я смотрела на эту проклятую записку и чувствовала, как злость и тоска берут меня за горло и тащат вниз — туда, где одиночество ждет с распростертыми объятиями.

Есть дела, которыми нужно заняться. Я скоро вернусь. Обещаю. Я оставил тебе еду и воду. Поешь. Сменишь повязку к полудню. Здесь безопасно, но ни при каких обстоятельствах не покидай этот дом. Пожалуйста.

На слове «пожалуйста» я закатила глаза — двадцать четвертый раз перечитывала эти строчки и уже знала: это слово он добавил просто для вида.

Этот мужчина не умел просить. Он приказывал.

Я верила, что он вернется, но это не мешало тревоге пустить свои горькие корни.

Громкое урчание в животе отвлекло меня от злосчастной бумажки. К счастью, еды он оставил достаточно — хлеб, вяленое мясо, твердый сыр в воске, консервированные груши и банка грецких орехов. Вода из крана возле ванны оказалась чистой, в камине уютно потрескивал огонь. Даже книги нашлись — лежали на стуле у стены, на том самом, где он собирался провести ночь, прежде чем я затащила его в постель.

Он позаботился обо всем, чтобы я могла прожить хотя бы день, но сама мысль, что его может не быть дольше, внушала мне ужас.

Я смотрела в огонь и хмурилась. Мы опять застряли — задержка, о которой Гэвин, похоже, даже не беспокоился. Симеон ждал нас в Бриннее, и, хоть я не торопилась прощаться, зуд в груди не давал покоя: я не хотела разочаровать отца, которого еще не знала.

Как бы я хотела не заботиться о том, чтобы угодить кому-то — Симеону, Элоуэн, Элиасу, его бабушке с дедом… За завтраком из хлеба и фруктов я позволила себе мечтать. Представила, каково это — жить, не стараясь никому понравиться.

Я пообещала себе хранить эти мечты при сердце.

Только это мне и позволено было оставить себе.

После еды я занялась книгами, что он оставил. Первая оказалась короткой любовной историей — я и краснела, и плакала, читая ее. Вторая — сборником рассказов о воительницах, восставших против ожиданий, бросивших вызов судьбе и проживших остаток жизни так, как хотели сами.

Я улыбнулась, заметив закладки, которые он оставил в нескольких местах.

Как тонко с его стороны.

Когда я закончила, солнце почти достигло зенита, и мой желудок снова напомнил о себе. Я решила поесть прежде, чем сменю повязку — не хотелось терять аппетит от вида крови.

Сегодня рана больше ныла, чем жгла, но все равно я вздрагивала, разматывая бинт.

Я согрела немного воды у очага, чтобы сделать ванну терпимой, и налила ее в чугунную купель так, чтобы можно было встать на колени, не погружаясь полностью.

Смыв запекшуюся кровь, я наконец увидела рану. В нее можно было заглянуть. Я скривилась: влажные края бледно-розовой, живой кожи обрамляли глубокий, неровный овал, но жидкость, что сочилась наружу, была прозрачной, не мутной. Кровь остановилась. Кожа припухла и болела, но этот розовый цвет — лучше ярко-красного, желтого или, не дай боги, зеленого.

Мой бинт лег не так ровно, как у Гэвина, но рана была прикрыта. Если ему не понравится, перемотает сам.

После купания меня одолела тревожная скука. Казалось, чем дольше его нет, тем меньше шансов, что он вернется. Я достала