Пепел и проклятый звездой король - Карисса Бродбент

Он расстегнул лишнюю пуговицу на пиджаке. Он был разорван и испачкан, волосы растрепаны по лицу, рукава засучены до локтей. Мое некогда прекрасное платье было разорвано и пропитано кровью.

Все изысканное, что было в нашем появлении сегодня вечером, было смыто кровопролитием.

— Спасибо, — мягко сказал он. — Спасибо, что пришла за мной.

У меня перехватило горло. Мне не нравилось, когда он так говорил. Это напоминало мне о том, как он благодарил меня после того, как я позволила ему выпить моей крови. Слишком искренне.

— Саймон говорил о тебе так, будто ты… — Я скривила губы. — Как будто ты ничто. Пошел он нахрен.

На губах Райна мелькнула короткая улыбка, немного болезненная, потому что мы оба знали, что моя неприязнь к Саймону была не единственной причиной, по которой я спасла Райна. Но он не стал меня отталкивать.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал он и протянул небольшой, неприметный сверток, завернутый в простую ткань.

Я не стала его брать.

— Это не укусит тебя, — сказал он. — Я уже давно должен тебе свадебный подарок.

— И ты думаешь, что сейчас самое время для подарков?

Уголок его рта сжался.

— Я думаю, что сейчас самое подходящее время для подарков.

Я не знала, почему я все еще колеблюсь. Как будто эта маленькая нотка в его голосе заставила меня подумать, что, что бы это ни было, это будет больно.

Я взяла сверток, положила его на колени и развернула.

Из него выпала потрепанная временем тетрадь и рыхлая стопка пергамента.

Чуть дрожащей рукой я взяла верхний лист бумаги и развернула его, обнаружив нацарапанный выцветшими чернилами портрет — женщина с темными волосами, вглядывающаяся вдаль, с лицом, частично наклоненным от зрителя. Рисунок был старым, чернила размазались, на странице расцвело несколько капель воды. Это напомнило мне другой выцветший чернильный рисунок — на котором был изображен разрушенный горизонт в городе далеко отсюда.

— Кто… кто это? — спросила я.

— Я думаю, — тихо сказал Райн, — это твоя мать.

Какая-то часть меня уже знала это. И все же эти слова вскрыли мою грудь, выпустив волну эмоций, к которым я не была готова.

Это нарисовал Винсент. Это была его рука — я узнала этот стиль рисования.

Винсент нарисовал ее.

Я осторожно отложила портрет. Под ним лежало потускневшее серебряное ожерелье с маленьким черным камнем-брелоком. Я взяла ожерелье в руки и положила камень рядом со своей рукой — рядом с кольцом, которое я носила на мизинце. Идеальное сочетание.

У меня сильно болело в груди. Я положила ожерелье на портрет. Тетрадь осталась лежать на коленях, не раскрытая.

— Как? — Я задыхалась.

Я не могла заставить себя посмотреть на него.

— Постепенно. В замке хранились записи и заметки за сотни лет. Винсент многое записал, но мало что из этого имело смысл.

Это прозвучало верно. Винсент любил писать, но при этом был параноиком в отношении обмена информацией. Какие бы записки он ни оставил, они были бы намеренно расплывчатыми, трудными для понимания кем-либо, кроме него.

— Я взял всё, что относилось к примерно двадцати четырём годам назад, — продолжил Рейн. — Разбирал по чуть-чуть каждый день. Только я. Никто другой не знает.

Матерь, сколько же времени это заняло. Он сам перебирал все эти сотни или тысячи бумаг.

У меня защипало в глазах.

Я подняла еще один лист бумаги. Это было письмо — или неполный фрагмент письма. Это не был почерк Винсента, который я теперь знала наизусть. Он был более грязным и мягким, буквы располагались вертикально и петляли.

— Кто… — Слово было прервано, так что мне пришлось остановиться и начать снова. — Кем она была?

— У меня тоже больше вопросов, чем ответов. Я думаю, ее звали…

— Алана.

Мои пальцы проследили за именем, написанным внизу письма. И в то же время я чувствовала, что оно знакомо мне до мозга костей. Как будто я вспоминала эхо того, как оно было произнесено в маленьком глиняном домике несколько десятилетий назад.

Потом моя рука переместилась на верхнюю часть письма. Там было написано: «Але». Вартана. Восточные районы.

Помоги мне Богиня. Имя. Место. Вартана была небольшим городком к востоку от Сивринажа. Само письмо мало что значило для меня, оно содержало нечто похожее на лечебные заклинания и ритуалы из непонятной мне магии, но — имена.

— Насколько я понял, — сказал Райн, — она жила в замке какое-то время. Не знаю, сколько. Не меньше года, судя по разнице во времени. — Он постучал пальцем по дате внизу порванного письма, затем по более ранней дате на бумаге под ним. Похоже, что это была какая-то запись в дневнике — список ингредиентов. Растения. Некоторые я узнала, а некоторые нет.

— Я думаю, — продолжал он, — она умела пользоваться магией. Она была колдуньей.

Я нахмурила брови.

— Какому же богу она поклонялась? Ниаксии?

Даже задавая вопрос, я знала ответ. Моя мать была человеком. Некоторые люди могли пользоваться магией Ниаксии, но никто из них не стал особенно искусным в ней, уж точно не больше, чем вампиры.

Райн осторожно раздвинул страницы, остановившись перед последним пергаментом. Этот, в отличие от остальных, не был письмом или записью в дневнике. Это была страница, вырванная из книги, — диаграмма фаз луны. Внизу был изображен маленький силуэт символа — десятилапый паук.

— Это символ Акаэджи, — сказал он.

Акаэджа — богиня неизведанного и плетельщица судеб.

Осознание нахлынуло на меня, когда я вспомнила, что Септимус говорил о моем отце. Что он искал кровь бога. Что он использовал провидцев, чтобы помочь ему в этом.

Солнце, черт возьми, забери меня.

Я перевела взгляд на Райна, и он поднял брови в знак молчаливого подтверждения того, что у него возникла та же мысль, что и у меня.

— Что она для него сделала? — спросила я.

— Я не знаю. Хотел бы я знать. Месяцы ушли на поиски, и это все, что у меня есть.

В его голосе звучала досада на самого себя, смущение от того, что он дает мне так мало. И в то же время я чувствовала себя настоящей обжорой от всего, что мне только что дали.

У меня было имя. Богиня, у меня был рисунок с ее лицом.

И у меня было миллион вопросов и миллион возможностей.

Я снова взяла в руки первый пергамент — рисунок. Кончики моих пальцев пробежались по старым чернильным линиям.

Он нарисовал это. Он нарисовал ее.

Почему, Винсент?

Ты любил ее?