Пятая зона пульса - Юля Артеева

Мы обнимаемся, я хлопаю пацана по спине, он делает то же самое. Потом отступает на пару шагов назад, шмыгает носом, от чего приобретает мальчишеский вид. Как будто ему снова восемь. И говорит мне:

— Ты мне не отец. Ты… гораздо больше.

Я протягиваю руку и беру Никиту под локоть. Так же, как сделал много лет назад в мутной ледяной воде. Жест простой, но мы оба понимаем, о чем он.

Так что я просто подтверждаю:

— Мы друг для друга всегда будем намного больше.

Он улыбается и взъерошивает темные волосы. Кончики ушей покраснели, Нику явно холодно, однако он улыбается широко и говорит:

— Тупо, что для нас не придумали определений. Ни отчим, ни пасынок, хрен пойми кто.

Я беру лопатку, которой раздувал угли и замахиваюсь на него.

Говорю:

— Иди отсюда, хрен пойми кто. Сейчас маленькие Власовы из тебя всю дурь вытрясут.

— Я был такой же?

— Они еще хуже.

Никита смеется и уходит по узкой тропинке в сторону дома. Слышу, как восклицает:

— О, сестрица! Свет очей моих! — И начинает с чувством декламировать: — Я свою сестренку Лиду никому не дам в обиду! Я живу с ней очень дружно, очень я ее люблю! А когда мне будет нужно, я и сам ее побью!

Затем до меня доносятся звуки какой-то возни, приглушенные выкрики и смех.

— Холодно! — вопит Добронравов и хохочет. — С ума сошла?!

— Иди теперь в дом сушись, у тебя за шиворотом, кажется, снег. Но это не точно.

Я улыбаюсь, пока прислушиваюсь к этому аудиоспектаклю. Удивительно, но за столько лет даже не наскучило, хотя в какие-то моменты, если совсем уж честно, порядком подбешивало.

Отрываю взгляд от мяса, которое уже аппетитно подрумянилось, и смотрю, как ко мне торопливо приближается Ника. На ней старая шапка моего отчима и его же бушлат, который ему подогнал кто-то из старых сослуживцев.

Раскрываю руки и дожидаюсь, когда жена прильнет ко мне, чтобы сжать в объятиях.

Говорю со смешком:

— В этом тебя сложно обнимать.

— Скоро меня вообще будет сложно обнимать, — бормочет, понизив голос. — Месяцев через…

— Где-то через четыре, а то и позже, — подсказываю. — Не торопи события.

Подняв ко мне лицо, Ника улыбается. Теперь она делает это иначе, как-то по-особенному нежно и многозначительно.

Я касаюсь ее губ подушечкой большого пальца и слегка надавливаю. Вероника открывает рот и обхватывает мою фалангу, ласкает языком.

Просунув руку под бушлат, сжимаю ее ягодицу и привлекаю ближе к себе.

Она шепчет:

— Лешенька, очень хочется…

— И почему все говорят про токсикоз? — хмыкаю, пролезая ладонью под ее спортивные штаны. — У нас пока сплошные плюсы.

Ника жмется ко мне через слои зимней одежды, целует влажно, прикусывает губы. Меня заводит то, как сильно она хочет и как пытается забрать на себя инициативу.

— Пойдем в баню? — спрашивает.

— Серьезно?

— На пять минут! Не могу терпеть, родной, это гормоны…

Я усмехаюсь, продолжая наглаживать округлую попку. Произношу тихо:

— Ага, оправдывайся.

— Леш, я серьезно, — хнычет, торопливо расстегивая мою куртку. — Ты такой красивый, мой чемпион… В трусах потоп просто. Пойдем, покажу.

— Вот это подкат! — веселюсь, хотя у меня у самого уже стоит так, что мысли начинают путаться. — А почему не добавила «олимпийский»? Ты договаривай.

— Мой олимпийский чемпион… Леша, имей совесть, беременная жена просит!

И как раз когда Ника запускает руку мне под футболку, ощупывая пресс, открывается окно первого этажа, и издалека раздается насмешливый голос Темы:

— Эй, Погодины! Вы наш шашлык сейчас спалите.

— Тем, иди забери, — прошу со смехом, распахивая дверь бани и увлекая Нику за собой. — И побыстрее, а то сгорит!

Слышу, как Темча хохочет и кричит:

— Вита, ты была права! Снаряжаем операцию по спасению шашлыка! Никита, близнецы на тебе.

— Они уже в прямом смысле на мне! — раздается приглушенный голос Ника.

Но я уже запираюсь в темном маленьком предбаннике, где пахнет деревом и березовыми вениками. Скидываю с себя куртку, помогаю Нике раздеться, бормочу:

— Когда вернемся, нужно будет всем рассказать.

— Про секс? — отзывается она тихим грудным смехом, прижимаясь ко мне.

— Про беременность.

— Боже… — стонет, откинув голову, вцепляясь в мои плечи, когда я прижимаю ладонь к ее белью. — Расскажем. Все скажем, что захочешь, только дай мне…

Рассмеявшись, я в кромешной темноте наощупь избавляю жену от остатков одежды, потом кидаю на деревянную скамью свою футболку и сажусь сверху, тяну Нику на себя.

Говорю:

— Когда-то это я мечтал, чтобы ты мне дала.

— Если бы я знала, как в беременность хочется секса, была бы сговорчивее, — шепчет Ника и усаживается на меня верхом.

Обхватывает меня за шею и шепчет:

— Я тебя очень люблю, родной.

— И я тебя люблю. Охренеть как.

В предбаннике тепло, потому что я сам растопил печь пару часов назад, но мы с куколкой явно горячее. Целуемся жарко, двигаемся навстречу собственному удовольствию так отчаянно, как будто в последний раз. И надолго не хватает ни ее, ни меня. Ника стонет протяжно, прижимаясь лицом к моей шее, и своими спазмами утягивает за собой и меня.

— Вот это спринт, — выдает она со смешком.

— Вообще-то я стайер, — отвечаю иронично.

— Я знаю, чемпион. Спасибо, — последнее добавляет, уже выровняв дыхание.

— Спасибо? — смеюсь. — Звучит, как будто ты меня использовала.

— А было не так?

— Сумасшедшая…

— Включи, пожалуйста, свет, ни черта не вижу.

Я наощупь нахожу выключатель и щелкаю им. С улыбкой смотрю за тем, как жена подбирает с пола свой спортивный костюм и одевается. Живота вообще еще не видно, но изменения в ее теле для меня очевидны и, чего уж скрывать, долгожданны.

— Ты поговорил с Ником?

— Да, все в порядке.

— Его всегда накрывает в декабре, — произносит озадаченно, глядя на себя в зеркало, и приглаживает волосы. — Еще и на кладбище не сможет поехать в этот раз.

— Накрывает, — подтверждаю спокойно, натягивая футболку. — А потом отпускает. Не волнуйся.

— Не буду, — отвечает послушно и водружает на голову дурацкую шапку. Принимает модельную позу и под мой смех спрашивает: — Мне идет?

— Тебе все идет, куколка.

Прошло уже действительно много лет с того странного декабря. И я рад, что жена может начать дурачиться уже через минуту после упоминания кладбища. Мать Добронравовых умерла, так и не выйдя из комы, и по Никитосу это ударило гораздо сильнее, чем по его сестре. Однако мама есть мама, потерять ее было тяжело.

Но мы выстояли и даже добились всего, чего хотели. Включая это новое маленькое сердечко.

Я подхожу к Веронике и прикладываю ладонь к ее животу, просунув руку под толстовку. Замираем так,