Пятая зона пульса - Юля Артеева

Поэтому я делаю колоссальное усилие и заставляю себя вдохнуть. Потом медленно выдохнуть. Тяжело сглатываю и открываю глаза.

А потом просто делаю шаг, а за ним еще несколько.

Подхожу к койке матери и сжимаю под маской свои дрожащие губы. Она вся в трубках. Аппарат ИВЛ, который дышит за нее, венозные катетеры, которые ведут к металлической стойке, увешанной системами, как новогодняя елка — игрушками. Какие-то дренажные системы, переплетение шлангов и проводов монитора. Сама мама неподвижна, а кожа кажется мне не то что бледной, даже серой, а в районе губ и вовсе синей.

У меня в горле как будто еж свернулся клубком. Мешает глотать вязкую слюну и давит иголками изнутри, причиняя боль.

Откашлявшись, я подхожу вплотную и говорю:

— Привет, мам.

Она, конечно, не регирует. Врач сказал, что это глубокая кома, называл какие-то цифры, какую-то шкалу, я попыталась запомнить, но в итоге так и не смогла.

Помедлив, я продолжаю:

— У нас все хорошо. Недавно приходила сотрудница опеки и проверяла квартиру. Кажется, осталась довольна. Она строгая, но вроде бы неплохая, и сказала, что все должно получиться. Никита останется со мной.

Замолчав, смотрю в ее лицо. Я всегда была больше папина дочка, но маму, конечно, тоже любила, особенно в детстве. И особенно тогда, когда она пила еще не так много. Или я в силу возраста этого не замечала. Последние годы все изменили, но мне тяжело видеть ее такой.

Возвожу глаза к потолку и пытаюсь сморгнуть слезы, которые наполняют глаза. Наверное, здесь многие плачут.

Прочищаю горло и говорю:

— Прости меня, мама. — После этого чувствую, как две горячие капли все-таки срываются вниз и скрываются под моей медицинской маской. — Я должна была поступить иначе. Даже если бы нас у тебя забрали… у тебя был бы шанс на другую жизнь. Просто на жизнь. Хотя, если честно, то я страшно зла на тебя. Я же просила… я тысячи раз просила тебя не пить…

Шмыгнув носом, замолкаю. Слезы все текут, а я испытываю вину еще и за эти недобрые слова. Не то надо говорить в реанимации, если хочешь, чтобы человек каким-то чудом тебя услышал и очнулся.

— Мам, я обещаю, что прощу тебя когда-то в своей душе за все. И что прощу себя за все, что сделала с нами. И буду заботиться о Никите за нас всех. А ты обещай… что попытаешься проснуться.

Мне хочется, чтобы сейчас, как в кино, у нее дрогнули веки. Или она пошевелила пальцами. Или… не знаю, чтобы произошло хоть что-то, что дало бы мне надежду. Но мама остается недвижима.

Меня разбирает нервная дрожь, и грудная клетка дергается на вдохе мелко, как будто трепыхается, словно едва живая птица.

Я в очередной раз откашливаюсь и наклоняюсь над матерью, чтобы добавить:

— Мы все равно всегда будем тебя любить. Я и Ник. И мы ждем тебя обратно. Любой.

Слова звучат фальшиво, и мне остается только надеяться на то, что она этого не чувствует. Врач сказал, что у нее, судя по всему, была алкогольная деменция, хотя сейчас говорить об этом уверенно нельзя. Говорил, что это осложняет выход из комы.

— Это можно было бы вылечить? — спросила я его тогда.

Мужчина выглядел уставшим и немного раздраженным, хотя напрямую, конечно, не грубил, просто использовал достаточно резкие формулировки и несколько раз на мои наивные вопросы повторил, что он не гадалка.

— При продолжении алкоголя срок жизни обычно три-пять лет.

— А если бы бросила пить?

— При полной трезвости, когнитивной терапии и соблюдении всех рекомендаций, конечно, дольше. Если грубо: до пятнадцати лет. Иногда дольше. А иногда значительно меньше. Я не…

— Вы не гадалка, я помню, — хмыкнула тогда, отводя взгляд в сторону.

— Она посещала врача? Психиатра? Нарколога? Хотя бы невролога?

— Я записывала ее. Три раза. Два из них… она не пошла. В силу… образа жизни. А один раз вернулась домой злая и расстроенная, сказала, что к ней отнеслись несправедливо. — Помолчав, добавила: — Но я могла бы…

— Вы тоже не гадалка, — оборвал врач меня резко. — Может, могли бы, а может, не могли бы. Вы очень молоды.

— Она вам неприятна?

Он посмотрел на меня застывшим, лишенным всякого выражения взглядом.

Проговорил отстраненно:

— Ваша мать — пациент. Я — врач. В моей работе отсутствует понятие симпатии. Мы здесь делаем все возможное для того, чтобы ее состояние улучшилось. У вас остались вопросы?

— Думаю, нет.

— Тогда извините, я вас оставлю.

Вопросы у меня, конечно, были, но большинство из них к себе. С этим уставший суровый врач мне помочь никак не мог.

Как и я сейчас не могла больше ничего сделать для своей мамы. Поэтому, кинув на нее внимательный взгляд, я запоминаю этот момент, и иду на выход, вытирая сопливый нос медицинской маской.

Я не сказала, что юридически она скоро перестанет считаться нашей матерью. И что, даже если очнется и будет в порядке, то ее ждет какое-то наказание в правовом поле, потому что на момент аварии она, конечно, была пьяна. Все это не нужно знать человеку, который даже не может сам дышать. И то что я соврала о своей любви — тоже. Думаю, нужно решать проблемы по мере их поступления, и сегодня я поступила так, как считала нужным.

А когда я переодеваюсь и включаю телефон, то вижу уведомления о пропущенных звонках, оба из школы, и у меня все внутри обрывается. Я захожу в туалет и привожу себя в порядок, прежде чем перезвонить учительнице Ника. Глубоко дышу и прикрываю глаза, восстанавливая душевное равновесие.

Как только она принимает вызов, говорю бодро:

— Мария Филипповна, вы звонили?

— Да, Вероника, здравствуйте. Я только хотела сказать, что у нас запросили характеристику на Никиту.

— Я знаю, — подтверждаю будто бы безразлично, хотя сама внутренне холодею.

Что они там могут написать — одному Богу известно. А уж если этим вопросом займется Натали Алексеевна лично, нас вообще могут ждать большие проблемы.

— Вы не переживайте, — говорит молодая учительница мягко. — Я указала, что Никита хорошо успевает по всем предметам, и у него очень ответственная и любящая сестра. Директор подписал.

Я отзываюсь тихо:

— Спасибо.

Вспоминаю, как она раздражала меня при встрече, ее дотошность и участливость, и даже пушистый блокнот с заячьими ушами. И в очередной раз испытываю муки совести. Возможно, не все в этом мире хотели причинить мне вред.

— Еще мы собрали немного денег…

— Мы не нуждаемся, — перебиваю ее.

— Вероника, это просто небольшой знак внимания от преподавательского состава. Мы