Мастер Соли и Костей - Кери Лейк

— Мне жаль разочаровывать тебя, отец, но я не разделяю твою любовь к тому, чтобы делать жизнь моего сына невыносимой. Я не гребаный садист, который кончает от наблюдения за пытками другого человека.

Услышав звук чего-то разбитого в соседней комнате, а за ним — нечто похожее на визг Анны, я резко поворачиваю голову к двери. В мгновение ока я вскакиваю с кресла, вылетаю из библиотеки и несусь по коридору. Я нахожу Анну и Рорка в комнате для хобби моего отца.

Мелкие осколки фарфора рассыпаны у крошечных ножек Рорка; он стоит, покусывая губу, и смотрит, как Анна лихорадочно пытается всё убрать. Судя по росписи на осколках, это была одна из многочисленных пивных кружек, которые мой отец коллекционировал годами.

Опустившись на колени рядом с Анной, я помогаю ей собирать обломки, прежде чем Роарк успеет на них наступить.

— Простите меня, мистер Люциан. Мы играли в прятки, и… — хрупкая, едва достигшая двадцатилетия, Анна всегда кажется напуганной в присутствии моего отца. Без сомнения, она сейчас готова из кожи вон вылезти, лишь бы избежать его гнева за это.

— Всё в порядке.

— Что здесь происходит? — отец задевает меня плечом, проходя мимо, и когда он наклоняется, чтобы поднять крупный кусок кружки, на его лице отражается шок. — Это была последняя кружка фирмы «Тевальт» из когда-либо созданных. Ты хоть представляешь, что ты натворил? — он делает выпад в сторону Анны, но внезапно разворачивается к моему сыну и хватает его за плечо.

При первом же крике Рорка я вскакиваю на ноги на чистом адреналине.

Отец замахивается рукой, чтобы ударить его, но я перехватываю его запястье, скрежеща зубами от ярости. Ослепительная ярость взрывается внутри меня; я с силой толкаю его в грудь, сбивая с ног. Он отлетает на кофейный столик и валится на пол.

Рорк плачет, когда я подхватываю его на руки; всё мое тело дрожит от мощного заряда жестокости, и я тяжело дышу носом, пытаясь прийти в себя.

— Если я еще хоть раз увижу, что ты поднял руку на моего сына, помяни мои слова: я буду наслаждаться твоими страданиями.

Придерживая ушибленную руку, он подается вперед и сухо усмехается.

— Что ж, я вижу, эта черта в тебе всё-таки жива и здорова.

ГЛАВА 42

Исадора

Наши дни…

Теплой воды в ванне так много, что она окутывает меня, словно уютное одеяло. Я сижу на коленях у Люциана, прижавшись щекой к его груди и слушая стук его сердца. После еще одного раунда секса прямо здесь, он уже полностью вымыл меня, включая волосы, и я чувствую себя настолько расслабленной и умиротворенной, что готова уснуть прямо у него в руках.

Часть меня ненавидит этот комфорт, который я ощущаю рядом с ним. Ведь мы оба договорились, что это «просто секс», но я не ожидала, что он всколыхнет во мне такие эмоции — это чувство безопасности и доверия. Я ждала, что он будет вести себя как любой другой подонок, забирающий часть моей души, и презираю себя за то, что втайне хочу от него большего. Это кажется мне предательством самой себя.

Положив руки на край ванны, Люциан глубоко дышит. Я приподнимаю голову, чтобы взглянуть на него. Пар и мягкое сияние свечи заставляют его кожу блестеть, подчеркивая рельеф мышц на руках и груди.

Он выглядит как бог. Бог, которого побила жизнь и изранила война.

Глядя ему в глаза, я подаюсь вперед и слизываю капли воды с его кожи, проходясь языком по соску. Он резко вздрагивает, прикусывает губу и глухо рычит — этот взгляд служит мне предупреждением.

— Ты — само искушение во плоти, Иса. Величайшая слабость мужчины, — произносит он. Его взгляд падает на мои губы, и он наклоняется для поцелуя.

— Тебе следовало быть поэтом, Люциан, а не суровым судоходным магнатом.

— Я был бы от этого только счастливее.

Я едва касаюсь губами его губ, а затем веду поцелуями по челюсти к самому горлу.

— А что делает тебя несчастным?

— В данный момент? Осознание того, что вода скоро остынет и нам придется вылезать.

Улыбаясь ему в шею, я слегка прикусываю кожу, и Люциан подо мной напрягается.

— Если продолжишь в том же духе, мы отсюда еще долго не выберемся. Плевать, что вода остынет.

— Мы станем сморщенными, как изюм.

— Будет под стать моему лицу.

Обвив рукой его шею, я провожу пальцем по шраму на его губе.

— А мне очень нравится твое лицо.

Его ладони скользят вверх по моим бедрам и замирают на талии. Он подается навстречу для поцелуя.

— Значит, ты первая, кто это говорит.

— Я нахожу шрамы очень привлекательными.

В запотевшей комнате раздается его негромкий смешок.

— Вот как?

— Да. Они рассказывают историю интересного человека.

Его брови хмурятся, и Люциан отворачивает от меня свою «шрамированную» сторону.

— Прости. Я не хотела сказать ничего обидного.

— В этих шрамах нет ничего интересного. Единственная история, которую они рассказывают — это история боли и сожалений.

Я опускаю взгляд на свои предплечья, где тонкие белые линии полосуют кожу.

— Мои — тоже.

Он берет меня за запястье и поглаживает шрамы большим пальцем.

— Расскажи мне.

Мне не хочется говорить об этом сейчас и разрушать момент покоя, но его взгляд умоляет меня. В нем столько доверия и печали… Я вспоминаю, как он смотрел на меня сегодня вечером, когда сам вскрывал свои раны, показывая мне фотографии своего маленького сына.

Что может быть хуже боли от потери ребенка?

Отводя взгляд, я собираюсь с силами, чтобы разодрать эти старые шрамы и позволить им кровоточить впервые за долгие месяцы.

— Это было в январе. Мой выпускной класс. Все считали дни до конца школы, а я просто… пыталась держаться. Я понятия не имела, что буду делать после выпуска. И нельзя сказать, что я любила это место. Все меня там ненавидели, кроме Келси.

— Твоя подруга.

Я киваю, перебирая пальцами волоски на его груди.

— Она мне как сестра. — улыбка медленно сползает с моего лица.

— Что произошло? — Голос Люциана звучит как будто издалека, заглушаемый музыкой, которая внезапно начинает греметь в моей голове. Память уносит меня назад, в ту ночь. — Я пошла с