Облик неизбежности - Виктория Павлова

Если бы я стала светской львицей, это бы всех спасло? Я даже вспотела от мысли, что действительно во всем виновата. Как ни крути, но все происходит именно из-за меня.

— Ты понимаешь, что единственный выход для нас — оказаться под защитой короля? В Холлертау мы будем в безопасности.

Я кивнула и подняла взгляд на отца. Он смотрел внимательно и настороженно.

— Летим в следующую пятницу. Я уладил дела. Потом мне придется еще пару раз прилететь, но компания готова отпустить.

В голове закрутились сценарии нападения на отца, пока он будет разгуливать по Портленду. От Виктора можно ждать всего, даже банальной мести. Заболел живот.

Если меня не станет, то и мстить будет не за что. Я поступаю правильно. Тогда почему так тяжело? Почему так сильно хочется остаться?

— Ты все время ставишь меня в тупик. Что творится в твоей голове? — папа исподлобья смотрел на меня. — У меня ощущение, что ты боишься мне что-то сказать.

— Я боюсь того, что будет дальше, — это была чистая правда. Завтра Терезы Рейнер не станет, и я окажусь лицом к лицу с туманной бездной, именуемой реальностью. В полном одиночестве. — Все кажется таким… пугающим. Я все еще не готова.

— Я буду с тобой, я помогу, — папа выглядел таким обеспокоенным и так жадно вглядывался в меня, что я почти утратила самообладание. Даже несмотря на все его планы на дочь, я была бы ему благодарна за поддержку.

Он не отводил взгляда, и мне стало неловко. Я схватила книжку с дивана и закрылась от его настойчивости. Минут пятнадцать спустя рискнула выглянуть. Отец сидел, хмуро разглядывая карандаш в руках. Я успела уловить растерянность в его взгляде, прежде чем он увидел, что я на него смотрю.

— Знаешь что, позвоню-ка я, пожалуй, мисс Митчелл. Надо попрощаться по-человечески. Не возражаешь? — он словно ожидал бурных протестов.

— Не стоит прощаться. Пусть останется надежда, что вы еще увидитесь.

Слова вырвались сами, я не успела их остановить. Папа задумчиво застыл в раздумьях, а потом улыбнулся.

— Да, пожалуй, в этом есть смысл. Тогда просто попрошу прощения.

Он потянулся к мобильнику на столе, а я встала.

Вот и все. Последнюю песчинку времени смел ураган.

У двери я обернулась. Отец тревожно смотрел мне вслед. Я уже видела такое выражение на его лице. Каждый раз, когда он не понимал меня, он смотрел именно так. Если его сейчас обнять, то наверняка меня накроет смущенной благодарностью и трепетной тоской. Снова закружится голова от того, что папа не может определиться со своими чувствами. Но я знала, что под всеми его сомнениями и задетой гордостью живет любовь, и если можно было бы навсегда остаться в этом мгновении, застыть бабочками в янтаре, ощущая его любовь и признательность, то я бы осталась.

Но отрекшийся от престола герцог Шон Рейнер не оставил мне такой возможности.

Я посмотрела на него в последний раз и вышла, следуя своему же совету — не прощаться.

В коридоре я огляделась. Аскетичное, но элегантное напольное покрытие из сизаля. Бежевая циновка тянулась от входа до лестницы, и выше до второго этажа. На стенах не было фотографий. Шону Рейнеру некого было помещать в рамки, много лет он жил один. Около входа в кабинет стояла мраморная фигура Будды Шакьямуни, и его одухотворенный лик уже год вдохновлял меня, когда я заходила в дом. На стене напротив кабинета скромно висела картина Ньюэлла Конверса Уайета «Дуэль». Двое хладнокровных мужчин направляли друг на друга карабины. Забавная ирония.

Из кабинета не доносилось звуков, словно папа сидел за столом, тоже прислушиваясь к тишине. Через пару минут раздался его приглушенный голос. Он звонил мисс Митчелл. Я не разбирала слов, но различала интонации — немного напряженные вначале и более свободные потом. Возможно, без меня у них появится шанс. Может быть, не сразу, но надежда слишком живучая и неистребимая чертовка и почему-то всегда выходит победительницей.

Папе нужно кого-то любить, кого-то более подходящего, чем я.

Я успела полюбить этот город: мосты над Уилламетт и Колумбией, вид на вулкан, Японский сад и бобровую ферму, канатную дорогу и фестиваль роз, и даже дожди полгода кряду. Портленд стал моим первым домом, но не смог удержать. Передо мной снова лежали дороги, словно проклятие, обрекающее на вечные скитания. И свой багаж — янтарные бусы из воспоминаний и неистребимое желание бежать — будет несложно захватить с собой.

Поднимаясь по лестнице, я задержала пальцы на гладких и прохладных перилах, вдохнула полной грудью запах дома. Дом пах жасмином и одиночеством. Мое недолгое присутствие ничего не изменило. Я словно сон для этого дома, как и он — всего лишь сновидение. Чувствуя себя незваным гостем, я зашла в свою комнату и закрыла дверь.

Эпилог

Часы тикали, отбивая бессмысленные секунды. Шон запустил в них бутылкой. Стекло циферблата разлетелось по кабинету, стрелки перекосились, и часы замолкли. Шон искренне надеялся, что кукушка тоже сдохла. За последние три часа она надоела до жути, особенно отбивая полдень.

Стало лучше. Тишина больше подходила этому дому — пустому пространству между стенами и крышей. Дому, в котором жили одни мертвецы. И пусть один из них еще ходит и дышит, и даже швыряется бутылками, это не доказательство. Так, рефлекс.

Коллекционное виски растеклось по полу, смешиваясь с осколками стекла и пылью. В подвале таких бутылок еще много. Шону дарили виски, скотч и бурбон на благотворительных вечерах, торжественных обедах в честь открытия нового магазина или заключения хорошей сделки, а иногда приносили в офис просто так. В знак уважения, говорили они. Столько он никогда не выпьет, даже если потеряет последнее представление о человечности. Нужно перебить все бутылки. Пусть все попытки произвести впечатление превращаются в грязь.

Он рассмеялся и запустил в часы недопитым стаканом. Так-то лучше. Виски расплескалось, но главное, чтобы кукушка не вылезла.

— Шон, — голос Ника раздался неожиданно и напугал.

Ник возник на пороге кабинета, настороженно поглядывая на учиненный беспорядок.

— Зачем явился? — Шон разозлился, стряхивая с рук капли виски. Черт, еще и на рубашку попало. — Не видишь, я занят. Стучать надо.

Ник шумно вздохнул.

— Я стучал. Долго.

— А-а-а, чертовы журналюги, — проворчал Шон, размышляя,