Облик неизбежности - Виктория Павлова

— А что с телефоном? — в голосе Ника звучало подозрение.

— Я весь месяц старательно держу себя в руках, — процедил Шон сквозь зубы, — и делаю все, что от меня ожидают. Но вот сегодня я решил побыть скорбящим отцом. — Он повысил голос на последних словах, адресуя Нику уничижительный взгляд. — Тебя что-то не устраивает?

— Прости, я понимаю. Не хотел тебя отвлекать, — Ник покосился на разбитые часы и несмело протянул Шону кипу бумажек. — Ты не забрал почту с крыльца.

Шон, не глядя, швырнул их на стол. Часть писем упала на пол. Пусть смешиваются с виски и превращаются в грязь. Это будет правильно.

Он хотел взять стакан, но его не оказалось. Как и бутылки. Что за черт? Ах да, уже забыл…

— Нужно в подвал…

Шон встал, но что-то пошло не так, и Нику пришлось его подхватить.

— Знаешь, ты лучше посиди пока, — Ник усадил его обратно и не спешил уходить. Его присутствие мешало сконцентрироваться на главной цели: напиться до беспамятства. Как бы его выпроводить? Может, подарить виски? В знак уважения. Смешно.

— Тебе нужно в подвал. Сходи в подвал. Там слишком много почтительности, тебе понравится.

Ник ничего не ответил. Шону не хватало стакана в руке. Он к нему уже привык.

— Слушай, Лорейн волнуется, что ты все время один. Мы все волнуемся. Может, позвонить Холли?

— Кому? — но потом Шон вспомнил. В нем вспыхнуло отвращение. Она может только сочувствовать и жалеть, а он избегал этого, как огня. — Нет!

Ник помолчал.

— А Адаберте ты звонил? Она прилетит?

Шон вспомнил разговор с этой стервой, с той, которую ненавидел всеми фибрами души. Она отказалась приезжать, и он высказал ей все, что накипело. Она глотала грязь, которую он на нее выплескивал, и будто даже радовалась. Придушил бы голыми руками!

— Шон, прошел уже месяц. Больше тянуть нельзя.

Опять заладил. Сколько можно!

— Это не тебе решать, — рявкнул Шон. Он подпустил Ника слишком близко к своей семье и к себе, и теперь тот беззастенчиво этим пользуется. С трудом Шон погасил ярость.

— Но ты не решаешь, поэтому я договорился сам. Пришлось пообщаться с королевским канцлером, — Ник говорил очень мягко, словно объясняя ребенку. — Похороны на следующей неделе. Здесь, в Портленде.

— Экспертиза не закончена, — Шон задохнулся. — Ее нельзя зарывать!

Ник отпрянул, но в его взгляде Шон видел сочувствие и жалость.

— Закончена, и ты видел результаты. Анализ ДНК сделали три раза. Это она!

Кукушка зажужжала, выскакивая из домика над циферблатом.

— Да чтоб тебя! — Шон вскочил и швырнул в часы тяжелое пресс-папье со стола. — Заткнись уже!

— Ку-…

Пресс-папье отскочило в угол, а кукушка повисла на пружине вниз головой. Упрямица! За что она борется? За возможность каждый час терять свободу воли и прыгать под чужую дудку?

Одного взгляда на Ника хватило, чтобы Шон потерял самообладание.

— Думаешь, можешь являться сюда…

— Шон, она мертва! И ты ничего c этим не сделаешь, — он с трудом произносил слова, словно ему что-то мешало. — Это был несчастный случай. Мне очень жаль, поверь. Я тоже скорблю. Мы все скорбим. Просто отпусти ее.

Его последние слова отдавались в голове Шона многократным эхо, рождая недоумение. «Отпусти ее»… «Отпусти ее»… «Отпусти ее»… Словно он ее когда-нибудь держал. Как можно удержать того, кто создан для свободы? Она была слишком… мимолетна. Как сладкий сон, который приснился один раз, и сколько бы ты не мечтал, чтобы он повторился, этого не происходит.

— Мы что-то упускаем... Еще не все проверили… Я уверен, что что-то упускаю…

— Шон, — Ник тяжело вздохнул, — похороны во вторник. Возьми себя в руки, ради нее…

Ярость разгорелась с новой силой. Шон больше не мог ее удерживать и схватил Ника за грудки:

— Ее похоронят, когда я скажу. Пошел вон из моего дома!

И оттолкнул, игнорируя понимание в глазах.

— Пошел вон!!!

На пороге комнаты Ник обернулся:

— Мне очень жаль.

И исчез.

Наконец-то тишина. Кукушка сдохла, и это радовало.

Неожиданно Шон осознал, что снова сидит за столом, упершись взглядом в кипу разноцветных бумажек на полу — писем, которые принес Ник. «Черт бы его побрал! Думает, я смогу ее похоронить? Зарыть в землю то, что осталось от ее тела? Она не хотела уезжать в колледж, хотела остаться, так пусть остается. Все равно теперь нечем заняться, когда больше нет причин для любви, впрочем, как и для ненависти».

Скорбные мысли прервал испуг. Где кулон? Вдруг потерялся? Шон зашарил по карманам и нашел его в брюках. Он думал, что кулон сгорел в машине, но он нашел его на полу в кабинете. Наверное, выпал у Терезы из кармана. Как-то он спросил у нее, почему она никогда не носит кулон на шее, и она ответила, что боится потерять. Часто, когда думала, что никто не видит, доставала его и рассматривала. Возможно, разговаривала с бабочкой, или вспоминала о чем-то важном, но в любом случае он был ценен для нее. Шон посмотрел на блеклую поникшую бабочку и сжал кулон в руке: теперь это все, что у него осталось.

Кстати, в подвал можно не идти. В ящике стола припрятана еще одна бутылка, для внезапных посетителей. Рванув ручку, он не рассчитал, и ящик вместе со всем содержимым полетел на пол. Бумаги, папки, блокноты разлетелись по комнате, превращаясь в бессмысленную грязь, чем они и являлись прежде. Просто прятались в тени.

А вот бутылки не оказалось. Он рванул следующий ящик. Только бумажный хлам, но возникло ощущение, что чего-то не хватало. Какая-то деталь ускользала от сознания, и он попытался сосредоточиться, прочистить мозги и понять, что именно кажется неправильным.

От этого мусора давно пора избавиться. Может, как раз наступило время? Вытряхнуть на помойку пустоту, что окружала его всю жизнь: амбиции, тщеславие, надежду.

И тут его осенило. Часы! Старые, давно неработающие часы, которые он хотел выбросить, но рука не поднималась. Сложно выбросить то, что когда-то было частью тебя, являлось предметом гордости и первым символом независимости. Теперь казалось смешным, но когда тебе двадцать — это важно. Часы должны лежать в столе. Он сам клал их во второй ящик.

Шон обшарил ящики и стол. Часов не было.