Жестокое лето - Морган Элизабет

Не в силах ответить, я просовываю между нами руку, давлю большим пальцем на ее клитор, быстро вбиваюсь в нее и кончаю, она же содрогается всем телом, и от этого мой оргазм длится как будто вечность.

– Боже мой, – стонет Ками через несколько минут, когда я выхожу, скатываюсь с нее, притягиваю к себе поближе и трусь носом о ее шею.

– Что, хорошо? – улыбаюсь я и касаюсь губами ее теплой кожи.

Она лениво закидывает руку за спину и шлепает меня.

– Заткнись.

– Не понравилось? – смеюсь я, а она утыкается лицом в подушку и стонет. – Что ж, придется продолжить, поехали, – я разворачиваю ее лицом к себе.

– Нет-нет, Закари, мне нужно прийти в себя! Мне понравилось, понравилось! Было замечательно! Убери от меня свое эго и свой член, пожалуйста. – Я хохочу. – Ты мне обещал кофе и бейглы, – в изнеможении шепчет она через минуту.

– В смысле, ты уже проголодалась? – я провожу рукой от ее плеча до бедра и обратно.

– Ага, но вставать не хочу.

– Понял. Думаю, я тебя из постели весь день не выпущу.

Она вздыхает, а я касаюсь губами ее гладкой кожи на плече.

– Я не против.

Солнце заходит, Ками пальцами чертит что-то у меня на груди, а мой мир замирает.

Такое случалось трижды в моей жизни.

Первый раз, когда Мелани сказала мне, что беременна.

Второй, когда родилась Ливи, и я взял ее на руки.

А третий, когда Ками с подружками чуть больше года назад вошла в «Рыбалку».

И вот снова.

– Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда? – спрашивает она дрожащим голосом, пытаясь скрыть смятение.

Я не отвечаю.

Просто не могу.

Слова реют надо мной как звезды в ночном небе, я пытаюсь дотянуться до них и расставить в верном порядке, чтобы понять, что они значат.

Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда?

Ответ, конечно, да и в то же время… нет.

Я, конечно, понимал, что Ками чувствует ко мне самое близкое к любви, на что она способна, старые травмы, которые она и сама не помнит, не дают ей пересечь эту линию.

В первый раз признавшись ей в любви, я знал, что могу никогда не услышать ответного признания от нее.

И смирился с этим.

У меня есть она, ее доверие, ее улыбка, она каждую ночь спит в моей постели, так чего мне еще надо?

А теперь, лежа в темноте, я с трясущимися руками понимаю, что у меня есть еще и ее любовь.

Боже.

Боже!

Никогда не слышал ничего более прекрасного.

– Повтори, – прошу я и тянусь включить лампу на тумбочке.

Она моргает от неожиданности, но мне все равно. Мне нужно ее видеть, смотреть ей в глаза, смотреть, как эти слова срываются с ее губ.

– Что?

– Повтори, Камила. Скажи это снова!

Сдвинув брови, она размыкает губы и негромко, растерянно, но в то же время понимающе говорит:

– Я люблю тебя, Зак.

Я наваливаюсь на нее сверху, опираясь на предплечья.

– Еще!

Она медленно растягивает губы в улыбке.

– Я люблю тебя, Зак.

– Боже, – я со стоном закрываю глаза, а ее слова словно пропечатываются на моих сомкнутых веках.

Я люблю тебя, Зак. Я люблю тебя, Зак. Я люблю тебя, Зак.

– Еще! – я открываю глаза и шепчу, на этот раз требовательно.

Она улыбается еще шире и гладит пальцем мой висок.

– Я люблю тебя, Закари Андерсон. Я люблю тебя, я люблю твои ямочки, я люблю, как ты заботишься обо мне. Люблю, какой ты понимающий, добрый, какой ты честный с собой. Люблю за то, что ты сдал все мои экзамены, люблю за то, что ты меня любишь со всеми моими синяками и шрамами. Люблю за то, что ты знаешь о моих травмах и понимаешь, что я никогда окончательно не излечусь. Люблю тебя за то, что ты вырастил невероятную дочь, за твои дурацкие бородатые шутки, над которыми я редко смеюсь, люблю за то, что ты приносишь мне кофе и пишешь записки под картонным держателем…

– Ты их нашла? – смущенно спрашиваю я.

Она никогда не говорила о тех записках, что я писал на бумажных стаканчиках и прятал под картонным держателем, когда приносил ей кофе на работу.

Зная Ками, я был уверен, что она не станет молчать, если найдет их. Но она молчала, и я думал, что она ничего не заметила. Сам не знаю, почему продолжал их писать. Может, потому что это был способ выразить свои чувства, не отпугнув ее, может, потому что так я мог отпустить свою очередную дурацкую шутку.

А может, я мечтал о том, как она их найдет и постепенно свыкнется с тем, что я окончательно и бесповоротно в нее влюбился.

– Я нашла еще самую первую. Хотела выбросить стаканчик, а держатель съехал, – погладив меня пальцем по скуле, она шепчет, – ты сводишь меня с ума.

Со стоном перекатываю ее на себя, чувствуя, как меня переполняют любовь и восхищение.

– А ты меня, – я целую ее в шею и намереваюсь окончательно свести с ума прямо сейчас.

Два года спустя

Зак

Ками пытается завязать на мне дурацкий галстук-бабочку, который Оливия заставила меня надеть.

– Закари, это ее свадьба. Часок продержишься, ничего страшного.

– Часок? – я злобно пялюсь на черный лоскуток.

– Как только церемония закончится и всех сфотографируют, можешь снять.

– И Ливи не будет против?

Как бы я ни злился, Ками права. Это важный день для моей малышки.

– Я с ней уже сторговалась.

Думаю, в этот момент я влюбляюсь в нее еще больше, она же, увидев мое лицо, все понимает и смеется.

– А тебе бы хотелось? – спрашиваю я, неотрывно глядя на нее.

Она же разглядывает бабочку, которую зачем-то на мне поправляет. И спрашивает напряженно:

– А тебе?

– Ангел, – одной рукой я держу ее за запястье, другой же беру за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза. – Ты моя. Точка. И мне ничего больше не нужно, чтобы это подтвердить, только ты.

– Да, но…

– Если бы ты этого хотела, я бы прямо сейчас позвонил Ливи, умолял отложить свадьбу, чтобы мы могли пожениться сегодня. Но это было бы только ради тебя. Мне этого не нужно. Ты каждое утро просыпаешься и выбираешь быть моей – просто так, а не потому, что связана со мной какими-то узами. Это сильнее