Едва замаскированная автобиография - Джеймс Делингпоул

— Только то, что не нужно жарить на углях, — говорит Дик.

Наш разговор вам не интересен? Какая жалость! Ничего, так лучше — будем вести легкий, банальный, предсказуемый разговор и, может быть, нам удастся целыми добраться до конца обеда.

Затем Джулиан заказывает вино, и я, по глупости, сообщаю, что только что потратил кучу денег на молодое бургундское 1990 года. Считается, что это один из лучших урожаев за многие годы, и я рассчитываю, что он сообщит что-нибудь интересное на эту тему — скажем, пробовал ли он его, не считает ли переоцененным и т. д.

— Это ты хорошо сделал, — все, что он произносит.

— Да, я надеюсь. Ящик Шамболь-Мусиньи и ящик — ну, пол-ящика, оно очень дорогое — Ришбура, и я не дождусь, когда смогу его попробовать, потому что говорят, что оно действительно хорошее.

Он не отвечает.

— Ты, наверно, уже не раз его пробовал, — говорю я.

— Это его личное дело, — язвительно говорит Питер.

— Не раз, — говорит Джулиан.

— Отлично. Тогда скажи, пожалуйста, я правильно сделал, что купил пол-ящика? Я не буду разочарован?

— Полагаю, что не будешь, — говорит Джулиан.

— Если хочешь, я могу дать тебе номер негоцианта.

— Спасибо, но я надеюсь обойтись без него, — говорит Джулиан.

Я продолжаю тараторить, больше для того, чтобы заполнить паузы, когда он не отвечает:

— Значит, ты не увлекаешься молодыми винами? Возможно, ты прав. Одному Богу известно, сколько они будут брать за Ришбур тысяча девятьсот девяностого года через десять лет. Вот я и подумал, что это шанс купить его, пока оно еще доступно по цене. Как ты считаешь?

Джулиан Трент надменно разглядывает меня.

— Я не думаю о таких вещах, — говорит он. — Я нахожу гораздо более удобным иметь достаточно денег, чтобы покупать вина самых лучших урожаев по тем ценам, которые угодно назначить моему поставщику вин.

Я открываю рот, чтобы возразить. Понимаю, что возразить нечего. Эта тема разговора умерла. Потом я спрашиваю себя, действительно ли только что произнесенное Джулианом было таким надменным или мне это показалось. И понимаю, что не показалось. Это не тот вежливый, скромный, обаятельный человек, которого вы привыкли видеть у Вогана или Джонатана Росса.

Когда Джулиан отталкивает свою почти нетронутую тарелку, заявляет, что не чувствует себя голодным, и просит официанта принести счет, «только за нас двоих, остальные, я полагаю, еще не уходят», я решаю, что нужно сказать какие-то слова.

— Все это было как-то странно.

— Странно? Что ты имеешь в виду? — спрашивает Питер.

— Весь этот вечер, в целом. По-моему, было несколько неестественно.

— Я ничего такого не заметил. А ты, Джулиан? — говорит Питер.

— По-моему, мы прекрасно провели время, — говорит Джулиан.

— Да. Только ты всем поведением показывал, как тебе было неприятно здесь.

— Интересно, а кто в этом виноват? — говорит Питер.

— Вот этого я и не могу понять. Чем мы тебя оскорбили?

Питер выражает нетерпение и вращает глазами.

— Ну так чем? Выкладывай.

— Ты слишком многого хочешь от Джулиана. Он не может все время быть в ударе. Иногда ему нужно расслабиться, — говорит Питер.

— Кто ему мешал? Ему вовсе не обязательно было приходить и обедать с нами, — говорю я.

— Это я и хочу сказать. Джулиан мог провести этот вечер с любым, с кем бы захотел. С любым. Ты думаешь, в Лондоне не найдется людей, которые захотели бы пообедать с Джулианом Трентом? Чем ты лучше других? — говорит Питер.

— Ничем. Абсолютно ничем. Его здесь даже не ждали. Его не приглашали.

— Пошли, Джулиан. Хватит с нас, — говорит Питер.

— Мы идем? — спрашивает Джулиан.

— Да, идем, — говорит Питер. — И спасибо всем за ваше очаровательное общество.

После их ухода Кейт, Дик и я смотрим друг на друга в изумлении.

— Какого черта он себя так вел? — спрашиваю я Кейт.

— Не знаю, — говорит она, — это так непохоже на него.

— Я это не скоро забуду. Просто уверен. Боюсь, что это самый скверный обед в моей жизни, — говорит Дик.

— Извини, Дик. Не самое приятное знакомство для тебя.

— Не думаю, чтобы мне хотелось повторить его еще раз, — говорит Дик.

— Я прошу прощения. Я приношу извинения от его имени. Я уверена, что он не… Я хочу сказать… — Кейт качает головой. — И что с ним могло стрястись?

Через несколько дней она сообщает мне, что нашла какое-то объяснение. Очевидно, Джулиан и Питер были под экстази.

— Конечно, это не извиняет его, но…

— Ерунда, этого не могло быть. После экстази становятся милыми и любезными.

— Прости. Я действительно очень-очень сожалею. Ты же знаешь это, — говорит Кейт.

— Да, но извиняться-то следовало не тебе, — говорю я.

— Боюсь, что Джулиан в этом отношении очень упрям. Никогда не извиняется, никогда ничего не объясняет.

И это правда.