Прикоснуться к безмолвной ярости - Р. А. Сэндпайпер

Два громких хлопка заставили меня вздрогнуть, и я поднял голову. Отец вышел в сады в сопровождении моего кузена Септиллиса и двух королевских гвардейцев. Он махнул рукой, и вокруг меня разразились искренние аплодисменты. Шум был неподдельным — все любят балы, и многие уже успели выпить. Я присоединился, скорее из долга, топая ногами и хлопая по столу.

Браксторн купался в этом, скользя взглядом по садам. Он нашёл меня и бросил многозначительный взгляд. Чёрт возьми, прекрасно.

Я встал и подошёл, остановившись в нескольких шагах от него, когда он поднял руку, и гости стихли.

— Успокойтесь, — сказал он своим богатым баритоном, всё ещё способным подчинять пространство, несмотря на его слабеющую фигуру. — Я ненадолго прерву ваше веселье.

Я сцепил руки перед собой и уставился на шпалеру на уровне головы по ту сторону сада. Отец сделал шаг ко мне, пока толпа ловила каждое его слово.

— Этот бал сегодня устроен в честь вашего принца, — объявил он. — Давайте услышим вашу любовь к принцу Лангнатину, вашему наследному принцу и Чемпиону Госсамира!

Шум поднялся, но заметно меньший, чем при появлении Браксторна. Мне не нужно было смотреть, чтобы понять почему. Чемпионом Госсамира я не был. Для многих из присутствующих я всё ещё оставался Плетью Курвина — и они одновременно боялись и ненавидели меня. Аплодировали те, у кого страх перевешивал отвращение.

Было бы разумно изучить их лица — отметить, кто из жителей Земель Аромата хлопал слабее всех или не издал ни звука. Но я не злился на них, и знал, что половина слов отца была сказана именно ради этого — чтобы выловить их. Мне не хотелось портить игру, лишая их её. Это всё, что у них было — у него и у моей тёти. Эта разрастающаяся паутина недоверия и проклятой политики.

И всё же его слова не были ложью. В глазах отца наша миссия на севере и цена, которую она взяла с наших людей, считались успехом.

Я поднял руку, призывая к тишине, с лучшей попыткой натянутой улыбки.

— Он совершил великий подвиг, усмирив их племенное население, — продолжил Браксторн, — и, более того, привёз домой драгоценную ношу, которая, я уверен, принесёт славу нашему великому королевству.

Аплодисменты смешались с шёпотом. Уже ходили слухи о новом молодом драконе. Это был лишь вопрос времени, прежде чем достаточно слуг заговорят или те, кто вокруг замка, сложат воедино моё прибытие и появление странной девушки с голубыми глазами. Любопытно было бы посмотреть, как Браксторн выкрутится и преподнесёт это.

Но вместо этого он меня удивил.

Отец сунул руку в карман и достал горсть чешуи. Он поднял её, давая небольшому клочку засверкать перед собравшейся публикой.

— В Госсамире была добыта ещё одна трофейная победа. Годами Веллинтрис была диким драконом, раскидывающим свою сеть над пятью королевствами. Непостижимая, неуловимая и неудержимая. Древний дракон, возомнивший себя выше власти людей и выше любого возмездия. Убивавшая, как ей вздумается, — Браксторн встряхнул чешую. — Больше нет! Веллинтрис больше не существует!

Моя кровь похолодела, когда меня накрыл ужас.

Голос Браксторна прогремел над собравшейся знатью:

— Я выехал, оседлав великого Калламонта. Я вонзил его когти — когти нашей нации, нашей Триады — в это чудовище. Ещё одна угроза устранена для нашего народа, ещё одна огромная добыча для нашего арсенала. С её чешуёй, с её клыками мы становимся неудержимыми. Мы — народ Эдрина. Те, кто правит драконами. Смотрите на нас!

Я моргнул в страшном потрясении и присоединился к аплодисментам. По их движению это, должно быть, были самые громкие. На самом деле я почти не слышал их.

Я знал, что это он, — подумал я Чаэтор, хотя сердце ухнуло от истинного понимания.

Веллинтрис была мирным драконом, — ответила Чаэтор, и в её тоне была чистая скорбь.

Я топал и хлопал вместе со всеми, тело моё было жёстким, как у солдата, марширующего под чужой барабан. Они выкрикивали имя моего отца:

— Браксторн! Браксторн! Браксторн!

Я посмотрел на него. На человека, который заставил Калламонта убить собственную мать. На человека, который убил дракона, который, насколько мне было известно, ни разу не причинил вреда человеку. Его глаза сияли, когда он глядел на скандирующие лица. Он бросил взгляд в мою сторону, и его лицо помрачнело. Наверное, в моём взгляде было что-то, что выдало меня.

Норгаллин Молот, убивший дракона Андиллин, укравший её яйцо и подчинивший пять королевств. Правонтил Добрый, который слушал своего Лунно-Касаемого брата до самого конца.

— Смотрите на нас, — провозгласил он. И всё же, когда я смотрел на отца, я видел лишь человека, столь отчаянно пытавшегося соответствовать им, что в итоге он был ничем.

Отец снова обратился к толпе — и я тоже, хлопая до последнего, а затем вернулся на своё место. Я был рад, что Танидвен не успела прийти и услышать это.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Я чувствовал себя оторванным от самого себя, словно одна часть меня была приколочена к погребальному помосту, а другая — на дне Окоторока. Ещё один напиток помог, а приглушённые поздравления заставили меня выдавливать какие-то ответы, пока мужчины хлопали меня по плечу.

В конце концов, именно Чаэтор вернула меня, отпустив какую-то шутку о наряде Браксторна. Это уже не было таким шоком. Я знал, что вина за эту смерть, скорее всего, лежит на нём; мне следовало ожидать, что он присвоит себе этот поступок.

Мой вышитый золотом камзол тяжело лежал на груди в тёплом воздухе. Вопреки вечным строгим наставлениям тёти я расстегнул две верхние пуговицы белой рубашки, подставляя ворот душному воздуху и находя в этом хоть какое-то облегчение. Я вздохнул и провёл языком по уже сухим губам, откинулся назад и снова перевёл взгляд на дверь в коридор.

Танидвен.

Благословенный Эдрин, это было несправедливо. Зачем я дал ей Плониуса? Он был слишком хорошим портным для меня; с ней же — она стала для него воплощением Мефлуаны. Музой Пяти.

Нить Эрсиммон изобразил её как краснеющую невесту. Это было действенно и запоминалось. В тот момент она была идеальной — как снег на рассвете.

Плониус переписал её как древнюю богиню.

Изумрудно-зелёное платье облегало её талию, прежде чем струиться от бёдер к полу. Золотой корсетной сеткой было оплетено её тело, она тянулась выше ткани платья к ключицам и расходилась к верхам её обнажённых, припудренных рук. Волосы спадали мягчайшими локонами, а её глаза, которым и без того не