Соперница королевы - Виктория Холт

Нет, я не могла в это поверить. Я была безутешна. Мне казалось, что умерла часть меня. Столько лет он был самым важным человеком в моей жизни… он и королева.

— Теперь нас только двое, — пробормотала я. И почувствовала себя безмерно одинокой.

Разумеется, раздались привычные вопли: «Яд!» Подозрение, естественно, тут же пало на меня. Вилли Хейнс упомянул, что видел, как я давала ему вино. То, что человек, считавшийся архиотравителем своего времени, пал жертвой собственного оружия, походило на справедливое возмездие, разумеется, если это было действительно так. Я знала, что подозрение в убийстве супруга будет следовать за мной до самой могилы. Услышав о том, что королева распорядилась произвести вскрытие, я запаниковала. Я и сама не знала, отравила я Лестера или нет. Я допускала, что он ничего не подмешивал в вино, которое предназначалось для меня, но которое он выпил сам. Его здоровье было в таком состоянии, что он мог умереть в любой момент. Я к его смерти была непричастна. Как можно было обвинять меня в его кончине?

Я вздохнула с облегчением, когда в теле Роберта не обнаружили ничего, указывающего на присутствие яда. Но с другой стороны, доктор Джулио славился своими ядами, не оставляющими ни малейшего следа спустя очень короткое время. Так что я никогда не узнаю, намеревался ли мой муж отравить меня, и мы всего лишь поменялись ролями, или же он умер естественной смертью.

Его смерть осталась такой же загадкой, как и смерть его жены Эми.

Кристофер хотел поскорее жениться на мне, но я помнила историю королевы, Роберта и Эми Робсарт и сдерживала его юношескую импульсивность. Разумеется, я не королева, и на мне не сосредоточено внимание всего мира. Зато ни об одном человеке не говорили так много не только в Англии, но и во всей Европе, как о том, вдовой которого я теперь являлась.

— Я уже сказала, что выйду за тебя замуж, — успокаивала я Кристофера. — Но позже… не сейчас.

Я сожалела, что не была при дворе, когда грустную новость сообщили королеве. Мне рассказывали позже, что она вообще ничего не произнесла, а просто уставилась в пространство перед собой. Затем поднялась в свою спальню и заперлась внутри. Она отказывалась от еды и никого не хотела видеть. Она хотела, чтобы ее оставили наедине с ее горем.

Я догадывалась о глубине этого горя. Я даже чувствовала себя пристыженной. Только теперь я осознала необыкновенную глубину ее натуры, ее способность к бескорыстной любви и беспощадной ненависти.

Она отказывалась выходить из комнаты, в которой оплакивала Роберта. Спустя два дня ее министры не на шутку встревожились. Лорд Берли взял с собой нескольких помощников и велел взломать дверь спальни.

Мне легко было понять ее чувства. Она знала его так долго, с того времени, когда оба они были детьми. Теперь ей казалось, что ее жизнь утратила смысл. Я представляла себе, как она смотрит в холодное жестокое зеркало и видит перед собой старуху, на которую она прежде отказывалась смотреть. Она состарилась, как бы ни танцевали вокруг нее привлекательные юноши. Она знала, что они нуждаются только в ее подачках. Сними с нее корону, и огонь тут же потухнет, и бабочки прекратят свой беспорядочный танец.

Но был один человек, наверняка говорила она себе, у нее были ее Глаза, ее Милый Робин, один-единственный во всем мире, кого она по-настоящему любила, а теперь он покинул ее. И она, несомненно, спрашивала себя, какой была бы ее жизнь, если бы она рискнула короной и вышла за него замуж. Сколько интимных радостей они познали бы вместе! Быть может, сейчас у нее были бы дети, в которых она смогла бы найти утешение. Вместо припадков ревности она познала бы радость от осознания того, что я никогда не смогу разделить с ним его жизнь!

Мы с ней были близки как никогда. Ее горе было моим горем. Я удивилась тому, как мне не хватает Роберта, потому что в последние годы я от него отдалилась. Но я сделала это только потому, что между нами стояла она. Теперь, когда он ушел, моя жизнь будет пуста… так же, как и ее жизнь.

Однако, как это всегда бывало в тяжелые времена, она в конце концов вспомнила о том, что она — королева. Роберт умер, но жизнь продолжалась. Ее жизнью была Англия, а Англия не могла умереть и оставить ее в одиночестве.

* * *

Я волновалась, опасаясь, что, узнав о моем романе, Роберт мог изменить свое завещание, назвав основания для подобного действия.

Но нет. У него было слишком мало времени, и он ничего не изменил. Я осталась душеприказчицей, а в помощь мне были назначены брат Роберта Уорвик, Кристофер Хэттон и лорд Ховард Эффингем. Я даже не догадывалась о том, как глубоко он увяз в долгах. Он всегда был расточителен, а незадолго до смерти заказал подарок для королевы, драгоценную подвеску на нитке из Шестисот жемчужин. В центре подвески красовался огромный бриллиант в окружении трех изумрудов, и все это, в свою очередь, было окружено кольцом из мелких бриллиантов.

Именно ее он первой упоминал в своем завещании, как если бы она была его женой, и благодарил ее за доброту и великодушие. Даже после смерти он поставил ее на первое место. Стремясь унять муки совести, я позволила себе разгневаться и испытать укол ревности.

Он составил завещание, находясь в Нидерландах. В то время он считал, что я его по-прежнему люблю.

Вот что он написал.

Вслед за Ее Величеством я должен упомянуть свою любимую жену, которой я оставляю все, что в моих силах, хотя это составляет намного меньше того, что мне хотелось бы ей оставить, поскольку она всегда была верной и очень любящей, а также покорной и заботливой женой. Надеюсь, что она любит меня сейчас, когда я ушел, не меньше, чем я любил ее при жизни.

«Ах, Роберт, — с грустью подумала я, — как бы я сейчас тебя оплакивала, если бы все оставалось так, как это было тогда. Если бы не твоя возлюбленная королева, все могло сложиться совсем иначе. Было время, когда я тебя любила, и любила очень сильно, но она всегда стояла между нами».

Я с возмущением обнаружила, что он щедро позаботился о своем ублюдке, Роберте Дадли. В то время ему было тринадцать лет, и ему предстояло немало унаследовать после моей смерти и смерти брата Роберта, графа Уорвика. Он также получал определенные привилегии по достижении двадцати одного года, а до тех пор не должен был ни в чем нуждаться.

Разумеется, Роберт никогда не отрицал того, что этот мальчик — его сын. Но, поскольку он также был сыном леди Стаффорд, я полагала, что она и ее муж способны о нем позаботиться.

Мне Роберт оставил Уонстед и три небольших особняка, включая Дрейтон Бассет в Стаффордшире, где я со временем окончательно поселилась. Лестер-хаус также принадлежал мне, включая всю посуду и драгоценности, находящиеся в доме, но к моему горю и молчаливой ярости, Кенилворт достался Уорвику, а после его смерти должен был отойти ублюдку Дадли.

Более того, как я уже говорила, долги Роберта оказались намного больше, чем я могла себе представить. Его долги короне составляли двадцать пять тысяч фунтов. Он был очень щедр по отношению к королеве, и большая часть его долгов объяснялась именно его подарками Елизавете. Я ожидала, она учтет тот факт, что он умер, находясь на службе у государства. Обычно в таких случаях так и происходило.