Когда небо обращается в пепел - Нин Горман

– Но кажется, не перед тем она раздвинула ноги: дикий жеребец поспешил скрыться! – продолжает Джош, поворачиваясь к благодарной публике.

Его дружки глумливо гогочут, в собравшейся толпе тоже проскальзывают смешки. Что ж, пусть веселятся, мне до них дела нет.

– В одном я с тобой согласна, Джош: выбирать я не умею, – невозмутимо отвечаю я. – С другой стороны, он все-таки был лучше тебя во всех отношениях…

Удар достигает цели: уязвленный прямо в свое хрупкое мужское эго, Джош резко обрывает смех, словно тот стал ему поперек горла. Я меряю его взглядом – теперь меня тошнит при одной мысли о том, что я с ним спала.

Толпа встречает мою контратаку одобрительным хохотом. У Джоша вытягивается лицо: ему больше не весело. Узнаю это злобное выражение – насмотрелась на него в тот день, когда он заставлял меня сесть в машину. Эш подоспел как раз вовремя, но сегодня его здесь нет. Джош надвигается на меня с явно недобрыми намерениями. Я кручу на пальце кольцо, чтобы успокоиться и унять дрожь в руках – не хочу, чтобы другие видели мой страх. Не хочу, чтобы он его видел.

– Я дам тебе один совет, дорогая: в следующий раз отсоси своему парню и проглоти. С полным ртом сложно говорить глупости, да и с последствиями разбираться не придется. Никаких проблем, одни решения! А если постараешься, так еще и следующему парню сумеешь удовольствие доставить.

Он заканчивает фразу в двух шагах от меня – с видом надменным, торжествующим и презрительным. Я оставляю кольцо в покое, провернув камнем внутрь, и отвешиваю Джошу пощечину – со всей силы, так, чтобы вспороть камнем кожу. Он подносит пальцы к щеке – проверить, не течет ли кровь, и я вижу, как он закипает. Но я не дрожу и стою перед ним с высоко поднятой головой. Я могу стерпеть все, что он говорит про меня, все могу пропустить мимо ушей. Но «глупости», «проблемы»… Так говорили Эдриан, его отец, мои родители. И эти слова возвращают меня в прошлое, о котором я предпочла бы забыть.

– Сука!

Джош замахивается кулаком, зрители изумленно вскрикивают – и он замирает, понимая, что собрался ударить беременную на глазах у всех. И под «всеми» следует понимать весь мир, если учесть, сколько телефонов сейчас снимают происходящее.

Я замечаю Веронику, которая проталкивается сквозь ряды студентов. Она готова броситься на Джоша, вцепиться ему в глотку, как питбуль, но сдерживается – ситуация развернулась в мою пользу.

– Вокруг не всегда будут свидетели, – цедит Джош. – А твоего рыцаря в сверкающих доспехах больше нет рядом, Скай.

– Я и без него справлюсь, Джош. Тебя уже привлекали за нападение на пожилого человека, а только что ты публично угрожал беременной. Если со мной что-то случится, ты станешь первым подозреваемым. Так что настоятельно советую забыть обо мне… и пойти обработать щеку, а то еще загноится, и морду окончательно перекосит.

– Пойдем, Скай, – вмешивается Вероника.

Она берет меня за руку и тянет прочь, подальше от мобильных, направленных на нас с Джошем. Я позволяю себя увести, но последние слова Джоша неотступно следуют за мной, потому что это горькая правда: Эша действительно здесь больше нет.

Мы останавливаемся перед машиной, Вероника так и не отпустила мою руку. А я и не заметила, сколько мы прошли.

– Скай, нельзя подвергать себя такому стрессу. Ты должна поберечь себя и ребенка, – говорит Вероника, открывая свой «приус».

Я сажусь в машину. Едва я опускаюсь на сиденье, как у меня вырывается вздох облегчения. Я и не подозревала, как напряжена. Ноги ватные, без Вероники я бы ни за что сама не дошла до парковки. Тем временем она заводит «приус» и выезжает из кампуса через ворота Сэмпл-гейт.

Я чувствую, как по щеке бежит слеза, за ней вторая. Вытираю их рукавом, но поток уже не остановить. В этих слезах нет никакого смысла, просто накрыло эмоциями и гормональным коктейлем. Эти слезы – знак моей победы над Джошем, над расставанием с Эшем, над родителями, отказавшимися от меня. Это слезы радости от того, что у меня есть такая подруга, как Вероника. А еще это слезы грусти и страха перед новой жизнью, которая все отчетливее вырисовывается передо мной.

Вероника гладит меня по волосам, продолжая вести машину.

– Так и подмывает вернуться, чтобы заставить его съесть собственные яйца, – ворчит она.

От ее прямодушия губы сами растягиваются в улыбке.

– А ты давай, соберись, иначе мисс Паркс мне голову оторвет.

– Мисс Паркс?

Вероника притормаживает у кафе, где нас ждет моя начальница в бесформенном лавандовом жилете, который сама связала. И надо сказать, что с закусочной мисс Паркс управляется куда лучше, чем со спицами.

От удивления поток слез иссякает: я быстренько вытираю последние, как маленькая девочка, которой стыдно плакать.

– Вероника, ты что? У нас нет времени на молочные коктейли, надо в клинику ехать.

– Я всего лишь выполняю приказы твоей начальницы. Даже не моей, но ты уж прости меня, дорогая, как-то не хочется с ней спорить.

Мисс Паркс садится в машину и пристегивается, не тратя время на церемонии. Когда я оборачиваюсь, чтобы спросить, что она здесь делает, она резко обрывает меня, даже не поздоровавшись:

– Я так полагаю, глаза у тебя красные не от конъюнктивита. Только не говори, что плакала из-за этого дуралея, который умотал на другой конец страны?

– Э… Нет, мисс Паркс, я…

Она недовольно качает головой.

Что ж, сказать по правде, отчасти я действительно плакала из-за него.

– Поехали, Вероника, я не хочу, чтобы мы опоздали.

– Есть, мэм.

Вероника шутливо отдает честь и трогается с места.

* * *

Мы едем в тишине. Должно быть, мисс Паркс произвела на Веронику сильное впечатление – не в характере моей подруги молчать так долго. Мимо проносятся центральные магазины, и я рассеянно скольжу взглядом по витринам, погруженная в свои мысли. Наконец мы останавливаемся на парковке перед больницей.

Вероника идет к стойке регистратуры – сообщить, что мы пришли. А мы с мисс Паркс садимся ждать в приемной.

Наконец акушер-гинеколог приглашает нас в кабинет. Я ложусь на кушетку: белые стены, яркие лампы и запах дезинфицирующего средства живо