Поэма о Шанъян. Том 3–4 - Мэй Юйчжэ

Повстанцы уже окружили дворец. За воротами дворца выстроились солдаты и кавалеристы. Тетивы стрел натянуты, мечи обнажены. Я видела острые концы копий и алебард. В воздухе витал запах горящего соснового масла от множества зажженных факелов. Вэй Хань и Пан Гуй узнали, где я, и бросились ко мне. Подавив улыбку, я спокойно сказала:

– Спасибо вам обоим за ваши труды.

Они оба оставались непоколебимо спокойны. В городе шла война, врагов было много, а нас – слишком мало. В такой ситуации самое важное – успокоить и умилостивить сердца людей.

Подойдя к краю стены, я окинула дворцы взглядом. Солдат передо мной тут же вышел вперед, чтобы остановить меня.

– Ванфэй, осторожно!

На вид этому солдату было всего восемнадцать или девятнадцать лет. Взглянув на него, я улыбнулась.

– Все в порядке, не бойся.

Солдат с густыми бровями и большими глазами вдруг покраснел. Он открыл рот, но ничего не сказал, лишь тяжело кивнул.

Вэй Хань громко рассмеялся, подошел к нему и хлопнул его по плечу.

– Мальчишка, ты ведь никогда по-настоящему и не сражался, да? Что это сейчас было такое? Если ты испугался женщины, как нам, сильным и крепким мужчинам, сейчас сражаться, а?

Солдаты разразились смехом. Напряженная атмосфера ненадолго рассеялась благодаря их улыбкам, а на молодых и решительных лицах тревога сменилась теплотой.

Я улыбнулась Вэй Ханю, кивнула и отошла в тихое место. Вэй Хань и Пан Гуй последовали за мной. Первый перестал улыбаться, а второй, как и всегда, хранил молчание – я заметила словно вырезанные ножом морщинки в уголках его губ.

Покосившись на повстанческий строй, я тихо спросила:

– Сун Хуайэнь окружил дворец и больше ничего не произошло?

– Да, больше он ничего не предпринял. У меня это вызывает смешанные чувства, – холодно сказал Вэй Хань, скрестив руки на груди. – Хорошая новость в том, что он боится силы наших войск, поэтому не решается на опрометчивый шаг. Что беспокоит – так это то, что ночь становится темнее. Я боюсь, что он решил втайне напасть под покровом ночи.

Я кивнула.

– Сегодня действительно непредсказуемая ночь. Будьте осторожны.

– Ванфэй, – вдруг обратился Пан Гуй. – Мы можем привязать родственников господина Суна – от детей до стариков – к городской стене. Напугаем его. Он бросил бы камень в крысу, да побоится перебить посуду [161].

Я нахмурилась и молча отвернулась.

– В словах командира Пана есть смысл. Перед лицом сильного врага не нужно быть милосердными с женщинами! – Голос Вэй Ханя был тверже камня.

Они связали пожилую мать Сун Хуайэня и троих детей и привязали к городской стене. Выглядело это в самом деле жестоко и, возможно, поможет на время сдержать Сун Хуайэня.

– Это действительно так необходимо? – не оборачиваясь и слегка улыбнувшись, спросила я. – Вы же только что сказали, что он боится наших войск. Быть может, это более эффективно, чем такие методы?

Вэй Хань удивленно сказал:

– Войска на востоке заняли выжидательную позицию. Быть может, они ждут нужного момента. Но, я уверен, долго они ждать не станут.

Я посмотрела на него и слабо улыбнулась.

– Ты говоришь о войсках в лагере на востоке?

– Подчиненный глуп и не понимает, что ванфэй имеет в виду.

Я увидела в его глазах тень едва заметного удивления. Глядя ему прямо в глаза, я сказала:

– Неудивительно, почему ван-е так тебе доверяет. Этот голос, мысли, преданность. Ван Сюань в восторге.

Вэй Хань молча опустил голову.

– Если есть причины, по которым ты не можешь ответить на мой вопрос, – я больше не буду спрашивать. – Затем я обернулась к Пан Гую. – Командир Пан, пожалуйста, отведите людей во дворец. Постарайтесь не упустить ничего важного.

– Есть!

Больше ничего не сказав, Пан Гуй немедленно развернулся и ушел.

Вэй Хань тихо вздохнул. В его глубоких, темных глазах под железной маской мерцали искры.

– Ванфэй, прошу, простите меня. Я не подозреваю командира Пана. Это лишь вопрос конфиденциальности. Подчиненный получил приказ, что может передавать информацию только ван-е и…

– Я все понимаю, тебе не нужно оправдываться.

Я слегка улыбнулась. А он, посмотрев на меня, сказал:

– За исключением ван-е, Вэй-моу [162] никогда не восхищался людьми. Но сейчас Вэй-моу должен сказать, что искренне восхищается ванфэй!

Я снова улыбнулась и спокойно посмотрела на него. И Вэй Хань продолжил:

– Ван-е приказал подчиненному присматривать за столицей. О деле рода Ху подчиненный тайно доложил ван-е.

Огромный камень упал с моего сердца. Вздохнув, я сказала:

– Очевидно, если вы сообщили мне о подозрениях в смерти Ху Гуанъюаня, значит, об этом узнал и ван-е. Если моя догадка верна, Ху Гуанъюань с самого начала попал в ловушку Сун Хуайэня, который лишь воспользовался возможностью, чтобы избавиться от него, затем доложил обо всем императрице, из-за чего у императора в отношении меня сложилось неправильное впечатление. Он внес между нами раздор. Так и появился тот тайный указ кровью на одежде?

Вэй Хань молча кивнул.

Я вздохнула.

– В тот день он тайно помог служанке бежать из дворца Чжаоян. Вы повели железную гвардию за перевал Линьлян, перехватили беглянку и убили людей императрицы. Мало кто знал, что Сун Хуайэнь «в темноте пробрался в Чэньцан [163]». Он отправил преданных ему людей в Северный Синьцзян, чтобы они обо всем доложили Ху Гуанле.

У Вэй Ханя вспыхнуло лицо.

– В тот день я только думал о том, что Сун Хуайэнь убил Ху Гуанъюаня, чтобы отомстить за себя и подставить род Ху. Я никогда не думал, что он настолько осмелеет, чтобы использовать императрицу для заговора против командира Ху, тем самым поставив жизнь ван-е под угрозу!

Я глубоко вздохнула и замолкла.

Ради славы ли – неважно ради чего – Сун Хуайэнь давно думал об убийстве Сяо Ци. Сяо Ци устранил Ху Гуанле – это было лишь маленькое препятствие на пути заговора Сун Хуайэня.

Глядя на северное небо, я спокойно сказала:

– Я думаю, что ван-е сейчас на пути в столицу… Быть может, он смог подчинить авангард Ху Гуанле…

Вэй Хань тяжело кивнул.

– Надеюсь!

Сжав руки на груди, я тяжело вздохнула. Самый большой камень наконец упал с моего сердца. К великому счастью, я не последовала слепо за предубеждениями. Предубеждение – это предрассудок, который может ввести в заблуждение не только других, но и самого себя.

Отец как-то сказал мне, что я всегда была излишне благорасположена к людям, я смотрела на них