Игра в притворство - Оливия Хейл

Вест: Не могу дождаться.

Глава 49

НОРА

— Ты все еще злишься на меня.

Его слова не обвинение. Они просто констатация факта, доносящаяся оттуда, где он стоит у изголовья моей кровати. День выдался долгим. Еще дольше он стал из-за всей информации, которая всплыла, и я все еще зла.

Но я также испытываю облегчение, и тоску, и разочарование, и целую мешанину эмоций.

Я чувствую все это одновременно. Раньше, до него, я спрятала бы это глубоко внутрь. Надела бы улыбку, какой бы ценой это ни обошлось.

— Да, — говорю я, потому что я больше не та девушка.

— Ты все еще хочешь, чтобы я спал здесь? — он выглядит напряженным. Темный силуэт на фоне света ночника.

— Да, — снова говорю я и откидываю одеяло.

Его плечи опускаются, словно он испытал облегчение, словно ожидал противоположного. Он расстегивает пуговицы на рубашке, пока я лежу на боку, наблюдая за ним.

— Ты раздражена, — говорит он, — и я понимаю это. Я привык к этому. Таков был наш статус-кво. Раньше.

— Раньше, — повторяю я. Он снимает джинсы, и передо мной — длинные мускулы и загорелая кожа. Ссадину на плече он показал врачу, и теперь она перевязана марлей. Гораздо профессиональнее, чем удалось мне в Коста-Рике.

Он забирается в кровать на ту сторону, что каким-то образом стала его.

Я протягиваю руку и провожу пальцами по его щеке. Его кожа сухая и немного шершавая на ощупь. Он сегодня не брился, и мне нравится это ощущение под моей ладонью.

Его глаза закрываются. Я повторяю движение, провожу до виска и до шрама на брови.

— Твой отец думал, что исправил условия траста?

— Да. — голос Веста усталый, покорный, но он не уклоняется от моего прикосновения. — Он и моя мать поженились, когда им было лет по двадцать с небольшим.

— Мне жаль, что ты потерял его. Мой отец тоже умер несколько лет назад.

Вест открывает свои глаза цвета виски.

— Я знаю. Мне жаль.

— Ты скучаешь по своему?

— Думаю, с каждым годом я ненавижу его все сильнее. Но да. Я все еще скучаю по нему.

Откровенность этих слов заставляет меня улыбнуться.

— Я знаю это чувство, — бормочу я. — Каким он был?

— В детстве он был для меня богоподобен. — Вест слегка качает головой. — Потом он стал тираном. Ни он, ни моя мать не были созданы для того, чтобы быть родителями. Они не были созданы и для брака друг с другом.

— Твоя мать не упоминала его в разговорах со мной, — бормочу я.

— У моих родителей не было того, что я назвал бы успешным браком, — говорит он.

— Каким он был? — спрашиваю я.

— Ну, когда я был маленьким, я думал, что они любят друг друга. Полагаю, так и было, по-своему. Это было всепоглощающе. Токсично. Мне было двенадцать, когда я обнаружил первый роман на стороне, тринадцать — когда рассказал им об этом. Вскоре после этого они отправили меня в Бельмонт.

Мои пальцы замирают на его щеке.

— Они что сделали?

— Я застал отца на теннисном корте. Тогда я пошел к маме. Оказалось, она уже знала. — он снова посмеивается, но это не особо счастливый звук. — У нее самой были романы на стороне, и она только что помирилась с отцом. Мое присутствие было неудобным. Я слишком много видел.

— Вест… это ужасно.

— Да, — говорит он, пожимая одним плечом. — Полагаю. Но таков был их брак, и никто из них не положил ему конец, потому что это тоже было невозможно. Каллоуэи не разводятся, — говорит он, и в его тоне слышна насмешка. — Снаружи они были великолепны: идеальная, сияющая пара. Я помню одну из их вечеринок по случаю годовщины. Моя мама поднялась и произнесла красивую речь в честь отца. Люди были заворожены. В той речи, конечно, были скрытые колкости. Так они привыкли играть.

— Звучит ужасно, — говорю я. И знакомо. Мои родители развелись, когда я была маленькой, но я тоже помню ссоры.

— Во время той речи на ней было новое бриллиантовое ожерелье, которое купил ей ее любовник того времени.

— Боже мой, — говорю я.

Он слегка качает головой.

— Что было, то было. Но я никогда не хочу оказаться в такой ситуации. Видеть, как кто-то становится озлобленным, злым, загнанным в ловушку.

— Ты не окажешься. — я провожу рукой по его линии подбородка. Он всегда был красивым. Я знала это с самого начала, и теперь мне до боли осознавать, как сильно я люблю смотреть на него. Прикасаться к нему. — Честно говоря, я думаю, ты был бы хорошим мужем.

Его глаза темнеют.

— Ты так думаешь?

— Я узнала тебя за эти месяцы, знаешь ли.

Руки Веста скользят под майку, что на мне, проводя по голой коже моей поясницы.

— Ты не любила меня годами. Я тебе пришелся по вкусу, значит?

— Может быть.

— Может быть, говорит она, — бормочет он. — Ты сурова.

— Тебе нравится, когда я сурова.

— Да.

Я слегка улыбаюсь.

— Думаю, ты, возможно, единственный человек, кому это нравится.

— Нет, — говорит он. — Отстаивай себя больше, и ты увидишь, что люди будут не против так сильно, как ты думаешь.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Ты помнишь рождественскую вечеринку несколько лет назад? Когда я спросила…

Брови Веста нахмуриваются.

— У камина?

— Да. Я не была уверена, что ты помнишь.

Его большой палец водит взад-вперед по моей коже.

— Я помню.

— Что ж, ты нравился мне и до того. В ту ночь я выпила, и я подумала… — я слегка пожимаю плечами. Смущение заставляет мои щеки розоветь. — В общем. Ты не был заинтересован.

— Нора, — бормочет он. Его глаза сужаются.

Но я должна продолжать, иначе я не поделюсь ничем из этого. И теперь, когда я начала говорить о прошлом, я хочу выложить все.

— Полгода спустя ты был на вечеринке, которую устроил мой отец на вилле на озере Комо. Вы все были. Я была наверху, на балконе, выходящем на озеро… отдыхала. А ты был внизу. Разговаривал с Алексом.

Челюсть Веста напрягается.

— Продолжай.

— Я подслушала ваш разговор, — говорю я. — Он сказал, что я выглядела прекрасно той ночью. Спросил, не знаешь ли ты, не встречаюсь ли я с кем-то.

— Я помню. — его брови нахмурены. — Что я сказал в ответ?

Я облизываю губы.

— Если ты помнишь, зачем мне повторять?

— Говори, — говорит он. — И скажи, как долго ты злилась на меня за это.

— Ты сказал, что я достаточно мила, но скучна. Что я… последний человек, с которым