Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух

Он собирается уйти, и я вздрагиваю.

Нет.

— Подожди, — говорю я, делая шаг вперед. — Пожалуйста.

Он так и делает.

Я ставлю лилию на комод у двери, прежде чем подойти к нему, скрипя половицами.

Он не отрывает от меня взгляда. На его лице выражение такой нежности, что я готова заплакать. Его скулы все еще немного остры, но он неуклонно набирает вес благодаря диете и плану упражнений, которые нам назначил его дядя. Мы все выглядим намного здоровее.

Я сглатываю один раз, прежде чем встать на цыпочки, чтобы обнять его щеки. С его губ срывается легкий вздох, и это дает мне всю необходимую смелость, чтобы прижаться своими губами к его губам.

Его руки мгновенно обнимают меня, притягивают ближе, отрывают от земли, и мое сердце тает прямо здесь и сейчас. Этот поцелуй совсем не похож на те, что мы разделили в Хомсе. Это потребность и отчаяние. Это такое долгое расставание и воссоединение. Это, наконец, обретение.

— Салама, — выдыхает он, его голос хриплый, и он прижимается своим лбом к моему. Я все еще вишу в воздухе у него на руках, мои ноги касаются его голеней. — Я скучал по тебе.

Слезы не жгут; они утешают, когда падают по моим щекам.

Он поднимает меня, так что мои ноги обхватывают его талию, и я слишком пьяна им, чтобы чувствовать волнение. Его прикосновение теплое, и он пахнет лимонами. На вкус мятой. Я целую его щеки, челюсть, губы, каждый дюйм его тела, который могу, зарываясь руками в его волосы.

Теперь они длиннее. Он шатаясь идет к моей комнате и закрывает дверь пинком.

Звук возвращает меня назад, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть в его сверкающие зеленые глаза.

— Это было слишком громко, — шепчет он, его глаза широко раскрыты и смеются, и мы остаемся так, я в его объятиях, пока он качается на месте, напрягая наши уши, чтобы услышать любое движение.

Мы выдыхаем, когда встречаемся с тишиной.

Кладу руки ему на шею, над пульсом, который бешено бьется.

— Я… твои тетя и дядя, вероятно, проснутся в любую секунду на Фаджр. Мы не можем... А что если...Что они подумают?

Он поднимает бровь.

— Что они подумают, если застанут меня в твоей комнате?

Киваю.

— Салама, ты же знаешь, что мы также женаты в Германии, верно?

Краснею.

— Да, я знаю. Просто... они услышат душ и поймут, что это гусль63, и тогда завтрак будет неловким! Я не могу сидеть за этим столом, когда твои тетя и дядя знают, что случилось, если мы оба принимаем душ.

Он усмехается и осторожно опускает меня, прежде чем убрать с моего лица выбившиеся из косы локоны.

— Нам ничего не нужно делать.

Ох.

Меня охватывает разочарование. Он озорно смотрит на меня.

— Хочешь что-нибудь сделать?

— Может быть, — шепчу я, а затем моргаю, понимая, что это самое долгое время, которое мы провели, общаясь лицом к лицу с тех пор, как приехали в Берлин. И это не просто разговор.

Речь идет о том, чтобы мы спали вместе.

— Ну, если тебе от этого станет легче, дом моего дяди тоже не то место, где я представлял, как мы впервые проведем ночь вместе, — говорит он, накручивая локон моих волос на палец.

— Поэтому ты не остаешься в этой комнате со мной? — обнимаю себя я.

Его глаза сощурились, и завиток соскользнул с его пальца.

— Не хотел, чтобы ты думала, что я собираюсь сделать что-то вроде этого. Хотел, чтобы у тебя было свое пространство.

— Это слишком много пространства, — шепчу я, слова душат меня. — Ты чувствуешься... чувствуешься так далеко, и я-я не знаю, как… — мое горло сжимается, и на этот раз слезы действительно жгут. — Я не знаю, как с тобой разговаривать. Если бы не цветы каждое утро, я бы подумала, что ты больше меня не любишь.

Он моргает.

— Что?

Смотрю в пол, обводя края каждой деревянной доски, гадая, из какого дерева они вырезаны. Мои щеки слишком горячие, и я чувствую себя глупо в этой клубничной пижаме. Практически плаваю в футболке. Я не ходила за нижним бельем с Лейлой перед ее свадьбой, потому что это было бы неловко для нас обоих, но я все еще понимаю достаточно, чтобы знать, что футболки большого размера обычно не являются первым выбором невесты.

Он обхватывает мои щеки, приподнимая мою голову.

— Салама, я люблю тебя так сильно, что это физически больно, — бормочет он, проводя большими пальцами по кругу. — Я смотрю на тебя и не могу поверить, что ты со мной. Что ты моя. И после всего, через что мы прошли. После всех потерь, — он делает глубокий вдох, от которого сотрясаются его плечи, — я хотел, чтобы ты смогла исцелиться, погоревать. И мне тоже пришлось это сделать. Иногда я просыпаюсь и не помню, что я здесь. Мне кажется, я снова в Хомсе. Часто мне кажется, что ты снова там. И я ничего не хочу, кроме как крепко прижать тебя к себе, но не знал, хочешь ли ты этого тоже. Моя семья — это твоя семья; но ты потеряла своих родителей, брата, сестру. Думал, ты хочешь побыть одна, — он притягивает меня ближе, пока его руки не обнимают меня, и он зарывается лицом в изгиб моей шеи. — Прости. Мне жаль, что заставил тебя так себя чувствовать.

Я прижимаюсь к его спине.

— Все в порядке, — бормочу я, и радость трепещет в моем сердце. Это странное и прекрасное чувство. Я хочу его еще.

Он целует шрам на моем горле. Затем его губы оказываются у моего уха, его голос тихий, от которого у меня пробегают мурашки по спине.

— Простишь меня?

Мой голос не подчиняется мне, поэтому я киваю.

Рассвет на горизонте, и солнечный свет мерцает в окне, попадая на его лицо, освещая его. Мое дыхание сбивается, а его взгляд смягчается.

— Нам с тобой нужно провести несколько дней вместе, — говорит он, подталкивая меня к кровати. — Подальше от этого дома.

— Ты читаешь мои мысли, — говорю я, падая на кровать и притягивая его к себе.

Счастье сладко. Оно волнует, как фейерверк и первые снежинки зимой. В его глазах плещется смешинки, когда он целует меня. Его рука пробирается сквозь мою косу и развязывает узел. Его пальцы в моих волосах.

Укоризненно смотрю на него.

— Неловкий завтрак, — он подмигивает.

Краснею, реальность обрушивается на меня. Я не хочу делать это вот так. И уж точно не в