Жестокая любовь государя - Евгений Сухов

Петр Иванович постоял малость у собора, перекрестился трижды на кресты, которые, подобно узникам, держали на своих перекладинах тяжелые чугунные цепи, и пошел к паперти. На лестнице боярин приметил косматого грязного странника, который, выставив вперед ладонь, ненавязчиво просил милостыню.

— На вот тебе деньгу. — Князь положил в ладонь нищего монету и, озоровато глянув через плечо, добавил: — Скажи своему хозяину, что жду я его сегодня после вечерней службы. И пускай один приходит, нечего в мой дом татей приваживать.

— Спасибо, мил человек, — отвечал смиренно бродяга, — благодарствую. За твою милость, добрый человек, тебе место в раю уготовано будет!

…Яшка Хромой не упускал из виду Калису. Знал он, что сейчас она была приживалкой у самого царя, и ревность, подобно рыжей ржавчине, разъедающей крепкие листы жести, уже успела исковеркать душу. Это чувство было настолько сильным, что он стал подумывать, а не убить ли самого царя! Взять и объявить ему войну, как это делают великие князья, не в силах сдержать обиду. Поразмыслив малость, Яшка остыл. Он понимал, что Калиса не задержится у царя, не пройдет и месяца, как она вернется к прежнему господину. Как бы ни хороша была Калиса, а только царь Иван долго у себя баб держать не любит: потешится малость и выбросит за ворота.

Скоро один из нищих, сидящих напротив дворцовых ворот, заприметил, как стрельцы выводили Калису. Не было с ней прежнего сопровождения из боярышень и девок, которое по численности и пышности едва ли уступало свите самой Анастасии Романовны.

Прошла Калиса простой бабой, спрятав зареванное лицо в углы платка.

Эту весть мгновенно донесли до ушей Яшки Хромого, и с этой минуты, не ведая того, она находилась под пристальным вниманием его всевидящего ока.

— Что с девкой делать, Яков Прохорович?

— Ничего, — отвечал Хромой. — Охраняйте бабу. — И уже с яростью прошептал: — Чтобы никто дурного и помыслить не смел!

Калиса ходила по городу, с базара на базар. Яшке Хромому сообщали о том, что в одном из питейных домов ее пытался соблазнить стрелец, показав горсть монет, а в другой корчме хозяин предлагал расставлять на столы стаканы и за плату быть с гостями поуступчивее.

Калиса только усмехалась: ей предлагали за удовольствие несколько медных монет, когда еще вчера с ее ног стаскивали сапожки родовитые княгини.

Неволить Калису Хромец не станет. Пройдет день, и она вернется к прежнему хозяину.

Так и случилось.

Калиса вышла из Москвы и у бродячих монахов стала дознаваться про Яшку Хромца. Чернецы, распознав в красивой девке приживалку Хромого и самого царя, снимали шлыки. Как тут не оробеть, если за ее спиной такая силища прячется! Пожимали плечами монахи и уходили своей дорогой, опасаясь неосторожным словом накликать на себя беду. Однако Калиса не сомневалась в том, что каждое ее слово станет известно Яшке.

Скоро появился и сам Хромой. Вышел из леса здоровущим медведем и закрыл собой всю дорогу.

— Здравствуй, Калиса, вот ты и дома, долго же ты скиталась, — ласково привечал Яков Прохорович блудную дочь.

— Здравствуй, Яков… Примешь ли? — словно отцу, низко в ноги кланялась татю Калиса.

Житие в царских хоромах пошло девке на пользу: Калиса малость округлилась, на щеках красным наливом горел румянец, тело стало еще белее, еще более сытным и таким же вкусным, как пасхальный кулич, а пахло от нее медом и молочком. Так и съел бы ее Яков Прохорович, но удержался, только проглотил обильную слюну и отвечал хрипасто: