Жестокая любовь государя - Евгений Сухов

— Он, кажись, думным дьяком был? — у порога спросил Яшка.

— Был, — в свою очередь удивился Петр Шуйский осведомленности Хромца.

Грохнул разбойник дверью и быстро заковылял вниз по крутой лестнице.

Простояв думным дьяком подле государя, Василий Захаров не смел опуститься даже на скамью, а сейчас с полным правом сидел рядом с именитыми боярами, то и дело разглядывая свой новый охабень, рукава которого едва не касались пола.

Петр Шуйский не соврал: едва отошла царица, а Захаров на себя боярскую шапку стал примерять и уже через неделю вошел в Думу окольничим.

Вместе со вторым думным чином появился и достаток. Государь выдал жалованье вперед, и Василий прикупил меха и решил сшить с дюжину шуб, пять из которых будут выходными. Да такими, чтобы и перед именитыми боярами надеть не стыдно было. А еще окольничий купил четыре ведра пива и перепоил на радостях всю челядь и дворню. Батюшке отправил с посыльным бочонок вина и кошель монет, а на словах велел передать, что купит ему корчму и пускай на старости лет будет старик там хозяином.

Велик, однако, путь от свинопаса до окольничего. Кто бы мог подумать, что в Боярской Думе служить придется, от государя в нескольких саженях сидеть станешь. В прошлом году к отцу заявился, так самые почтенные старцы со слободы приветствовать пришли, шапки перед ним поснимали. А в малолетстве не называли иначе как Васька Грязь.

Василий Захаров устроил свой дом по подобию царского: в сенях дежурили сенные девки, во дворце суетилась многочисленная челядь, а в палатах он держал множество слепцов-домрачеев, которые в тоскливые зимние вечера распевали сказки и былины об Илье Муромце и Соловье-Разбойнике. А бахари у окольничего Васьки Захарова и вовсе были знамениты на всю Москву, послушать их былины приходили даже бояре: предлагали ему уступить сказочников, но окольничий всякий раз отказывался от многих денег.

Еще Василий Захаров прикупил немецких зеркал, которые выставил в девичьей комнате и у себя в тереме.

Он не отходил от зеркала уже с час, разглядывал свое изображение. Шапка из тонкого куньего меха и вправду была по нраву окольничему, а кафтан из дорогого персидского сукна сшит ему по плечам. Такой, как надо! Плечи не теснит, и грудь просторна.

Василий стал раздеваться, собираясь прилечь с женой, которая мирно посапывала на широкой супружеской постели.

Вдруг в сенях шибанулся о пол ковш и замолк.

— Потапий, ты, что ли, это?! Чего молчишь?! Потапий!

Потапий не отозвался, а в сенях слышались тяжкие шаги, гость явно не спешил уходить и топтался у порога.

— Кто там?! Господи, да что же это!

Василий пошел к порогу.

— Кто здесь?!

Окольничий едва отворил дверь, как почувствовал, что горло оказалось в капкане: чьи-то сильные пальцы сжимали его все сильнее, потом оторвали от земли, и последнее, что он успел увидеть, — это гаснущую в углу свечу. А потом бездыханное тело окольничего, уже не чувствуя боли, ударилось о дубовый пол. Яшка Хромой взял с угла погасшую свечу, сунул ее в ладони покойника и произнес:

— Отходи себе с миром.

Лукерья сжалась от ужаса, когда увидела, что из темноты прямо на нее шагнул высокий человек. Он уверенно пересек комнату и склонил волосатое лицо над ее телом.

— Никак ли вдова Васьки Захарова? Хороша девица. В постели ты задом елозишь? — простодушно поинтересовался чернец.

— Да, — отвечала женщина, видно, не совсем понимая, что говорит.

— Тогда годится, — качнулась большая голова Яшки Хромого, — я тебя пригрею. От твоего муженька одна душа осталась. А ты, по всему видать, бабонька горячая, тебе крепкая плоть нужна.