Люблю, убью, умру... - Татьяна Тронина

— Ничего подобного! Уж я-то его знаю… Ковальчук куда-то ушел и через двадцать минут вернулся с бюстом Карла Маркса.

— Вот… Уф! — с гордостью произнес он, ставя Маркса в один ряд с классиками литературы. — Чтобы, значит, до кучи. В подвале стоял, за сломанными стульями.

— Это кто? — с любопытством спросила Вика. — Я что-то такого писателя не помню… А, наверное, Максимилиан Волошин! Как же я сразу не узнала…

Ковальчук, ты спятил! — От возмущения у Аглаи даже очки свалились с носа, но она успела их вовремя поймать рукой. — Кого ты нам принес?!

— Как — кого? — обиделся Ковальчук — Бюст!

— Так это ж Карл Маркс! Его специально в подвале спрятали…

— Зато какая борода! — с восхищением произнес Ковальчук. — Любо-дорого… Давайте Горького, Гомера и Маяковского поставим в центре, а по бокам Толстого и Маркса — они бородатые, чтобы получилось симметрично. Точно! А в самой середине — Маяковского, потому что он лысый. Миром правит гармония…

— Нет, это невозможно! — всплеснула руками Аглая. — Писателей расставим по старшинству — Гомер, Толстой, Горький и Маяковский… А Маркса неси обратно в подвал.

Мы возились довольно долго, украшая кабинет Викентия и небольшой коридор перед ним, так что на некоторое время я сумела забыть обо всем, и мне было даже весело… Нет, не весело, но как-то интересно заниматься этой чепухой.

— Ты куда потом? — спросила Аглая, поправляя портьеры. — Поехали к нам…

— Нет, не могу, — сказала я. — За мной Саша заедет через час. Поедем… мы поедем к папе и Вере. Господи, ведь уже почти двадцать дней прошло!

— Прости, Лизочка, я не хотела… — умоляюще потянулась ко мне Аглая. — Я не должна была напоминать тебе.

— Нет, ничего. Я уже почти успокоилась, даже не плачу, как раньше.

— Не плачешь! А вон слезы в глазах! Она очень переживала за меня.

— Ничего, ничего…

— Ковальчук с охранником на ступеньках перед входом курят. — Вошла в кабинет Вика.

— Вот бездельник! — возмутилась Аглая. — Мы его специально пригласили, чтобы помогал, а он… Лиза, сходи позови его! Нам еще люстру надо украсить, нужна стремянка…

— Хорошо, — сказала я.

Но вместо того, чтобы позвать нерадивого студента, я свернула направо, совсем в другую сторону, прошла мимо пустых закрытых аудиторий на первом этаже, мимо деканата, на двери которого висели грозные объявления с призывами посещать все лекции по древним цивилизациям и античной истории, и спустилась по ступенькам вниз.

Там, под лестницей, был небольшой закуток… В окно сверху падал солнечный свет и были видны ноги прохожих, которые шли мимо, по тротуару.

«Вера… неужели тебя больше нет?» — подумала я, прислонясь к теплой батарее под окном. Закрыла глаза, попыталась представить ее.

Она была в солнечном луче, льющемся сверху, стояла рядом со мной в этом темном пыльном закутке и ласково провела рукой по моим волосам…

— Ой! — прошептала я. — Кто это?

Рядом стоял Ковальчук и виновато улыбался.

— Простите, Елизавета Аркадьевна, я напугал вас…

— Нет, все в порядке, — сказала я, пытаясь улыбнуться. — Тебя там ждут. Нужно принести стремянку…

— Я сейчас… только одну минутку с вами тут побуду, — ответил он.

Меня всегда поражало, какие у парня нереально синие глаза. Я такие видела только у героев детских мультфильмов.

— Ковальчук, ты веришь в бога? — вдруг спросила я.

— Верю, — с готовностью ответил он. — И кулич у нас дома есть. Мама испекла…

— И что смерти нет?

— Как же нет? Очень даже есть… — важно ответил он. — Только после смерти начинается другая жизнь. Почему вы спрашиваете?

— Так, просто…

Мы немного помолчали, глядя в грязно-серое окно наверху, сквозь которое упрямо пробивалось солнце.

— Ты еще такой молодой. У тебя все впереди.

— Да и вы вроде как не старуха. Ой, простите, я, кажется, не то сказал…

— Я не сержусь.

— Помните — тогда, еще летом… — начал он нерешительно.

— Что?

— Я вам предложение сделал. Вы, наверное, подумали, что это я в шутку…

— Ну естественно.

— А я не шутил… — таинственно произнес Ковальчук.

— Ну тебя… дурачок.

— Нет, правда… Вы мне очень нравитесь, Елизавета Аркадьевна. Вы ни на кого не похожи. Какая-то особенная…

— И что же во мне особенного? — спросила я.

— Тайна. В вас есть тайна… Определенно!

— Да нет во мне никаких тайн! — возмутилась я.

— Нет, есть, — упрямо произнес Ковальчук, глядя на меня в упор своими синими глазищами. — «И прелести ее секрет разгадке жизни равносилен…»

— О, ты цитируешь Пастернака! А… как, например, ты представляешь себе жизнь после смерти?

— Ну, не знаю… Хотелось бы думать, что в ад со сковородками я не попаду. Я, вообще, все это не так представляю. Там, в конце туннеля, ждут нас наши родные… Меня там бабушка встретит, я уверен. Она десять лет назад умерла. Она меня очень любила…

Я поэтому и смерти не боюсь, потому что надеюсь ее увидеть, свою бабушку…

«А я снова встречусь с Верой, — неожиданно подумала я. — Если бы знать про все это точно!»

— А почему вы спрашиваете? Хотя понятно, сегодня праздник такой… Только никто не знает, когда придет смерть. Вот мы тут стоим, болтаем, а что нас ждет сегодня вечером… Вдруг какой-нибудь кирпич на голову упадет?

Я вздрогнула.

— Что с вами, Елизавета Аркадьевна? — участливо спросил Ковальчук.

— Нет, ничего, погоди… — В углу стоял старый стул, я придвинула его к окну, распахнула форточку. Там, на другой стороне улицы, стояла черная «Волга» с крылом, покрашенным в коричневый цвет. Пеньков! Но как он тут оказался? А что, если он привез новости? Может… вдруг Дениса поймали?

— Упадете! — подхватил меня Ковальчук.

На одно мгновение я оказалась в его объятиях — наши глаза встретились.

— Лиза… Лизавета Аркадьевна… — пробормотал он, но я уже неслась вверх по лестнице. — Вы куда?..

Я выскочила из института, обогнула угол… Светило теплое солнце, но было довольно прохладно. Я была в черной водолазке и черных брюках и вдруг почувствовала себя какой-то тенью, чужой этому светлому миру. «Наверное, Дениса поймали? — опять мелькнула мысль. — Или он позвонил Пенькову из-за границы…» Все давно были уверены, что Денис уже находится за пределами страны.

«Волга» принадлежала Роме Пенькову — я окончательно убедилась в этом, скользнув взглядом по номерам. Стекла отсвечивали на свету, не давая разглядеть водителя. Я рванула дверцу, нырнула в салон — мне не терпелось поговорить с Ромой.