Чудесный сад жены-попаданки - Лина Деева

А внутренний голос нашёптывал: «Слишком много участия, слухи наверняка поползли. Нужно быть осторожнее, нужно скрываться. Пока Каннингем не даст развод…»

А если не даст? Если юристы не смогут найти лазейку? Если у нас останется только один путь?

«Мезальянс. Плохой вариант. Высший свет ещё простил бы любовника-ровню — в конце концов, многие так и живут. Но с такой разницей в положении…»

Плевать на высший свет.

«Репутация. Может сказаться на заказах».

Я крутилась на постели, словно на листе раскалённого металла, и наконец не выдержала. Поднялась, зажгла свечу и решительно накинула капот.

Пойду в кабинет: посижу немного над документами или возьму какую-нибудь книжку. Отвлекусь.

Но стоило мне выйти в коридор, как ноги сами понесли в сторону лестницы, а по ней — вниз, на половину прислуги.

«Просто проверю, как он, — убеждала я себя. — Загляну на минуточку и сразу уйду. Меньше всего нам нужны поводы для новых сплетен».

Преисполненная решимости так и поступить, бесшумно открыла дверь в комнату Райли и тенью просочилась внутрь.

Огонёк свечи разогнал царившую темноту, и я поспешила прикрыть его ладонью: не хватало ещё разбудить спящего. А в том, что Райли спал, не было сомнений: напряжённый слух улавливал в тишине его мерное дыхание. В неплотно зашторенное окно заглядывала любопытная луна, и я, подумав, вообще задула свечку. Подождала, пока глаза привыкнут к призрачному полумраку, и на цыпочках приблизилась к кровати. Поставила подсвечник на стол (в лунном свете казалось, что розы в вазе тоже источают слабое сияние) и заглянула Райли в лицо.

Глубокий сон расслабил строгие черты, отогнал обычную хмурую сосредоточенность. Только между бровей лежала тонкая морщинка да горечь по-прежнему жила в опущенных уголках губ. И что я могла ей противопоставить? Я, которая после двух суток жёсткого недосыпа, не смогла уснуть в своей постели.

Одинокой постели.

— Всё будет хорошо.

Легко, как бабочка крыльями, я коснулась губами морщинки в межбровье.

Всё будет хорошо, только поправляйся.

Немного отстранилась да так и замерла в неудобном полунаклоне, встретив чернейший взгляд открытых глаз.

— Мэри.

Жёсткая горячая ладонь легла на щеку, и я потупилась в глупом смущении. Господи, столько лет, а краснею как школьница.

— Моя Мэри.

Движение навстречу — нет-нет, тебе нельзя напрягаться! И как лепесток слетает на землю с пышного розового куста, так и я соскользнула вниз, в горячечные объятия.

Навстречу самому первому, долгожданному, горько-сладкому поцелую.

— Люблю тебя, моя Мэри.

— И я тебя. Джейми.

Глава 100

Как же уютно было лежать в лунном полумраке, прижавшись к тёплому боку и положив голову на твёрдое плечо! Вдыхать родной запах, слышать ровное биение сердца, чувствовать крепко сплетённые пальцы. И упрямо бороться со сном, не желая провести в его беспамятстве хотя бы одну лишнюю минуту из драгоценной близости.

— Тебе точно удобно? Как плечо?

— Всё чудесно, родная. — Меня нежно поцеловали в лоб. — Не переживай так, оно того не стоит.

Я завозилась, вжимаясь в сильное мужское тело, и пробормотала:

— Не могу не переживать. Вдруг с твоим выздоровлением что-то пойдёт не так?

А здесь нет ни антибиотиков, ни нормальной хирургии, ни элементарной зелёнки.

— Всё будет так. — На несколько секунд меня крепко прижали к себе. — И не такие раны заживали.

Я вздохнула, однако не стала продолжать тему. И спустя недлинную паузу услышала негромкое, будто самому себе сказанное:

— До сих пор не верю, что не сплю. Высшие силы — свидетели, ради этого стоило подставиться под пулю.

— Не стоило! — немедленно возразила я с жаром. — Я бы в любом случае однажды разобралась в своих чувствах!

Мне не ответили, лишь ласково поцеловали в макушку. Вновь ненадолго повисла тишина, а затем прозвучал давно ожидаемый мною вопрос:

— Так почему тебе не спалось сегодня?

И хотя я уже думала, как буду отвечать, всё равно помедлила, прежде чем сказать:

— Потому что сильно волновалась, как ты здесь один. А ещё мысли всякие лезли в голову.

Заминка — и тихий не столько вопрос, сколько утверждение:

— О том, как мы будем дальше?

— Да.

С одной стороны, мне не хотелось вспоминать о мрачной реальности, лёжа в объятиях любимого мужчины. Но с другой — из этих объятий она не выглядела такой уж безнадёжной.

— Ты, случайно, не знаешь, к кому из столичных адвокатов можно обратиться за консультацией?

— Боуи, Аллен и Госнолд. — Судя по ответу без запинки, мыслили мы в одном ключе. — Но, боюсь, они не согласятся взяться за это дело.

Я машинально сжала переплетённые с моими пальцы.

— Не захотят связываться с высокородным лордом Каннингемом?

— Да. — Невесело, зато честно. — Однако написать им всё-таки стоит. Чтобы двигаться вперёд, нужно чётко знать, где находишься.

— Это точно, — вздохнула я. И помолчав, аккуратно начала: — Я помню, что обещала не допытываться, но всё же… Может, расскажешь, кто вы с ним друг другу?

Ответа не было долго, и я почти потеряла надежду его услышать, когда тишину всё-таки разбила фраза:

— Когда-то мы звали друг друга братьями.

Что?

Изумлённая, я приподнялась и встретила тёмный серьёзный взгляд.

— Это старая история. Ложись, я расскажу.

Я медленно опустилась обратно и приготовилась слушать, не до конца представляя, как такое вообще возможно.

— Дело в том, что леди Элинор, матери Сандро, долго не удавалось выносить ребёнка. И в какой-то момент, отчаявшись, она дала обет усыновить первого сироту, которого встретит. А я… Мне было пять, и я жил на улице. Мама умерла от чахотки, отца я никогда не знал… Наверное, мне повезло подойти с просьбой о милостыне именно к леди Элинор.

В рассказе наступила пауза, но через короткое время он продолжился.

— Она усыновила меня, хотя лорд Джеффри был против. А спустя год родился Сандро.

«И ты стал не нужен».

Я не сказала этого вслух, однако следующая фраза прозвучала так, будто меня услышали.

— Леди Элинор всё равно относилась ко мне очень тепло. Ей казалось, именно благодаря усыновлению судьба смилостивилась и подарила семье наследника по крови. Нас с Сандро воспитывали одинаково, хотя я знал, что по завещанию лорда Джеффри мне отойдёт чисто символическая сумма. И потому, когда в семнадцать мне задали вопрос, чем я хочу