Отрада - Виктория Богачева

PS не верится, конечно, что еще одна история подходит к концу :(((

56

56.

К Осенинам следовало убрать всю рожь, пшеницу и ячмень, очистить поле от урожая. А после — увязать все собранные колосья в снопы и отнести в овин, где те будут сохнуть. Затем их вновь переносили — уже на гумно, чтобы там, наконец, вручную смолотить, отделяя зерна от плевел.

Праздник окончания уборки урожая считался одним из главнейших дней в году, и вечером все в общине собрались за братчиной — общей трапезой, накрытой на лугу неподалеку от домов.

На Осенины обязательно выпекали хлеб из нового, едва собранного урожая. Это делалось рано, пока прочие в избе еще спали, чтобы начать утреннюю трапезу с первого хлеба после законченной накануне жатвы.

Чем ближе к Осенинам, тем быстрее билось у Отрады сердце. Она сама назначила Храбру срок для свадебного обряда, и, выходило, что в любой день после Осенин станут они мужем и женой. Она уже представляла, как пойдет с подружками в последний раз в баню, оплакать свое девичество. Как соберут для них свадебную упряжку, и волхв скрепит их запястья рушником, и вместе преломят они круглый, румяный каравай.

В день праздника она с трудом дотерпела до вечера, и непоседливой егозой крутилась по избе. Она надела самую свою нарядную рубашку, с узором по подолу и круглому, небольшому вырезу горловины, по рукавам чуть ниже плеч и на груди. Поневу она подвязала тонким поясом из мягкой кожи, к которому подвешивалось несколько серебряных пластин и колец — подарков Храбра.

Рыжие волосы она привычно заплела в одну косу и все вздыхала тайком: считанные денечки остались ей красоваться с непокрытой головой. Справят нынче Осенины, а там, не пройдет и седмицы, как проведут и свадебный обряд.

Вместе с Вереей они принесли для общего стола сладостей — медовых пряников, ковриг и румяных пирожков с яблочной начинкой. Отрада положила еще теплый сверток на выскобленную столешницу и выпрямилась, оглядываясь. Каждая хозяйка в такой день старалась не ударить в грязь лицом, выделиться приготовленным кушаньем. Здесь были и горшки с похлебкой, и рассыпчатая каша, сдобренная маслом, и кружевные блины, и соленья, и сладкие пироги, и жесткое, соленое мясо, и ягоды в глубоких мисках.

— Радка! — Стояна позвала ее, приветливо махнула рукой. — Садись с нами, покуда суженый не явился!

Она улыбнулась и опустилась на скамью слева от подруги. Стиша не унималась со дня сватовства и девичника Отрады ждала больше ее самой.

Вскоре пришел и Храбр вместе с дядькой Третьяком и Белояром. Заметив жениха еще издалека, Отрада невольно им залюбовалась и, опомнившись, смутилась. И впрямь она его словно красну девицу рассматривала! Она скользнула взглядом по закатанным до локтей рукавам простой некрашеной рубахи и по потрепанному темному шнурку у него на шее, что был надежно скрыт воротником. Ей неожиданно захотелось отвести ткань и посмотреть, что за оберег висит у него на груди.

Губы пересохли, и Отрада облизала их, отворачиваясь. Нет. Нельзя. Не нынче.

Гомонившие вокруг люди разом замолчали, и она смогла отвлечься. Вскинув голову, увидела, как новый староста, которого избрали на вече на минувшей седмице, встал со своего места, держа в вытянутой руке кубок хмельного меда.

— Мы славно потрудились во время жатвы, и у нас будет достаточно зерна, чтобы дождаться весны. Наша община стала еще сильнее! — он осушил свой кубок под громкие крики людей.

Первую чарку подняли за Рода и Рожаниц, благодаря их за хороший, обильный урожай и плодородную землю. Вторую — славя Дажьбога, бога солнечного света и тепла. Третий раз выпили за Мокошь — мать всякого хорошего урожая.

— Радка, — она услышала жаркий шепот Стояны, а после почувствовала, как подруга сунула ей в руку тяжелую чарку. — Пей скорее, я у батьки стащила.

— Это что? — та повела носом, вдыхая аромат.

— Хмельной мед. Скорее, скорее!

Им, как девкам, его пить, вестимо, не полагалось. Потому Стиша и оглядывалась по сторонам, боясь, что кто-то увидит и расскажет матушке с отцом. То-то ей тогда не поздоровится!

Тряхнув косой, Отрада потянулась за чаркой, когда встретила насмешливый взгляд Храбра. Смутившись поначалу, она решительно поднесла ее к губам. Казалось бы, она сделала небольшой глоток, но губы будто обожгло огнем, а хмель мигом ударил в голову. Питный мед был невероятно крепким, и Отрада с недоверчивым удивлением уставилась на жениха. Храбр, наблюдавший за ней, хмыкнул удовлетворенно и забрал чарку, потянувшись за ней через стол. Весь его вид, говоривший, что не следовало ей пить, отчего-то веселил Отраду невероятно.

Но она уже чувствовала, как приятное тепло разливалось по телу, и как начинало покалывать кончики пальцев, и потому не стала ничего говорить. Ее рассеянный взгляд скользил по плечам и открытому лицу жениха — волосы удерживал плетеный ремешок. Из задумчивости ее вырвала Стояна: на поляне зажгли первые костры.

Девушки с парнями повскакивали с лавок и побежали вглубь поляны, подальше от леса. Отрада обернулась напоследок, вновь поймав взгляд Храбра, и тот едва заметно кивнул: мол, иди, я следом.

Но вовлечь его в веселую, быструю пляску али в хоровод у нее не получилось, как бы Отрада ни старалась. В стороне от громкой толпы, Храбр стоял и о чем-то негромко переговаривался с Белояром, все поглядывая на пляшущих. Он напоминал пса. Утомившегося за день, огромного, высокого в холке, с густой шерстью, развалившегося на заднем дворе в лучах заходящего солнца, смотревшего вокруг с легким прищуром. Кузнец казался спокойным, всем довольным — словом, еще ни разу его не видели таким.

Когда, утомившись, Отрада ступила в сторону, чтобы отдышаться и пригладить косу, то почувствовала легкое прикосновение к своим плечам: Храбр неслышно подошел к ней со спины. Яркие костры, что горели чуть поодаль, далеко вокруг себя разбрасывали тени. Одна из них легла на лицо кузнеца, спрятав его половину. В глазах Отрады же, напрочь, отразилось пляшущее пламя костров.

Она смотрела на жених, и он не отводил от нее своего взора, и коли с неба рухнул бы камень, даже это не заставило бы никого из них отвернуться. Не было больше ни поляны с кострами, ни громких криков и песен, ни людских голосов: ничего и никого не осталось вокруг них, лишь