Отрада - Виктория Богачева

— Но как же… празднество и пир? — она закусила губу, рассеянно поглаживая широкий, добротный стол.

Он занимал собой половину горницы, и на лавках, что стояли вдоль, могла усесться и дюжина человек.

Однажды так и будет, подумала вдруг Отрада. На них усядутся их с Храбром дети… сыновья приведут невест…

— Нынче справим, коли любо тебе, — кузнец спокойно пожал плечами и, подхватив топор, вышел в сени.

Оставшись одна, Отрада вздохнула и замерла в нерешительности, оглядываясь. У печи стояли ухваты, а на полу, рядком — горшки. На прилаженных к срубу полках начищенными бочками сверкали глиняные миски да плошки. Ушаты да ковши глядели на нее из бабьего кута. Все было новым, незнакомым, непривычным.

И все было — ее.

Нынче она здесь хозяйка, в своей избе и в своем праве. Никто и слова не посмеет сказать. Никто не погонит прочь. Теперь у нее есть дом. Сколько же всего ей только предстояло постичь! Привыкнуть быть не бедной девкой без приданого да крепкого рода, дочерью чужого всем и каждому человека, а женой. Частью славного рода. Женщиной в глазах других.

Накинув на плечи платок, Отрада вышла на крыльцо. Туман чуть рассеялся, оставив на траве капли росы. Из-за угла доносился размеренный стук — Храбр колол дрова. Часть их уже была свалена у нижней ступени на земле, и Отрада спустилась за ними, думая растопить остывшую за ночь печь.

На мгновение она остановилась, прислушиваясь к самой себе. Ведь до сих пор ей иногда не верилось, что все происходящее — взаправду, что теперь это действительно ее, Отрады, жизнь. Она задрожала, обхватив плечи руками. Тихо подошедший Храбр воспринял это по-своему.

— Ступай в горницу, застудишься еще! — сказал он и удобнее перехватил дрова, что держал в руках.

В избе Храбр прошел к печи и высек огонь, запалив тонкие щепки. Отрада наблюдала за ним с жадным любопытством, стоя за спиной и, в общем-то, мешаясь. Сухое дерево уютно затрещало, и мужчина, подбросив еще поленьев, поднялся, отряхивая руки о портки.

Они оказались напротив друг друга, и Храбр задержал на ней свой взгляд. Потом с улыбкой протянул руку, расправляя воротник рубахи и натягивая его повыше, чтобы скрыть алое пятнышко — отметина их вчерашней любви.

По груди Отрады безудержно растекалось тепло, и она перехватила его руку, прижимаясь к ней щекой и пачкаясь в саже. Плевать!

— Брат?! — голос Твердяты, раздавшийся с крыльца, прозвучал удивленно и радостно одновременно.

Отрада невольно отстранилась, но Храбр удержал ее, крепко взяв за руку. Оба они повернулись в сторону сеней: на них во все глаза глядела Услада, Твердята и Милонега. Ошарашенные дети, приоткрыв рот, безуспешно пытались справиться с захлестнувшими чувствами. Женщина же, прищурившись и поджав губы, не сказала ничего.

______________

Продолжение главы будет завтра

57.2

Отрада посторонилась, пропуская всех троих в горницу. Долго она по общине ходила с браслетом Храбра. Еще дольше — звалась его невестой. Но Услада все дивилась. Али делала вид. И выбор брата не принимала. Уже и бесприданницей нельзя было Отраду назвать: все ведали, что родня оставила в покое ее и родительскую избу. И Храбр за нее вступился, наветы вуя Избора посрамил. А все одно: кривила Услада губы.

Отрада ничего не стала говорить. Ушла с детьми в горницу, оставив брата с сестрой наедине, и вскоре донеслись до нее отзвуки их ругани. Вскоре громко хлопнула дверь — Услада вылетела прочь; и на пороге показался чуть взбудораженный Храбр.

Когда уселись за стол трапезничать, Твердята, до того все лукаво глядевший на старшего брата с женой, вдруг посмурнел.

— Годуна задирают шибко, — сказал он и повертел в руках ложку, которой хлебал кашу. — Как батька его тебе проиграл на суде. Даже те, с кем он прежде дружбу водил.

— Ты чтоб лезть к нему не смел.

— Я и не чаял, — мальчишка равнодушно пожал плечами. — Его и без меня затравили.

— Жалко его никак? — кузнец нехорошо прищурился.

— Жалко, — со вздохом признался Твердята.

— Зря, — отрезал Храбр, нахмурившись. — Когда у деда его власть была, он тебя не жалел.

— Как его затравили? — спросила Отрада, которая ни про старосту, ни про родню его не слыхала ничего со дня воеводиного суда.

— Ну, — Твердята покосился на старшего брата, — от батьки ему влетело, что тебе подсобил схрон дядьки Избора отыскать… а от всех остальных — за то, что он старостин внук…

— Он дитя еще совсем, — Отрада вздохнула, вспомнив, как видела побои и у него, и у Русаны.

Верно, Перван знал только одну науку: тяжелый кулак.

Храбр заскрипел зубами, словно от застарелой боли.

— Мальчишка не виноват в том, что творили его дед и отец, — решительно добавила она.

— Откуда, как мыслишь, он ведал, где Избор землянку для тебя выкопал? — кузнец сжал на коленях под столом тяжелые кулаки и посмотрел на Отраду. — Не потому ли, что подсоблял в том ему да батьке? И лишь Сварог ведает, что еще творил, змееныш.

— Ты пощадил его отца, — упрямо возразила Отрада. — И…

— Я пощадил его не потому, что пожалел, — Храбр перебил ее. — Я хочу мира в общине и меж нашими родами. Ныне Зорян у меня в долгу неоплатном за жизнь сына. Он поклялся он Богами и своими родичами, что никто из них нас боле не тронет... Но жалеть выродков его я не стану. Каждый сам кует свою судьбу.

Разгорячившись, он резко встал с лавки, оставив недоеденной кашу, и хлопнул дверью сеней, выскочив на крыльцо. Отрада почувствовала, как горят щеки. Твердята смущенно ковырял пальцем столешницу. Он знал себя виноватым: ну кто дернул его за глупый язык, пошто раскрыл рот? Промолчал бы — за умного бы сошел! Милонега сидела, пригорюнившись.

— А Годун за меня давеча вступился, — зыркнув глазами в сторону двери и убедившись, что брат не воротился, тихо сказала девочка. — На Осенинах. А его за то побили мальчишки­­­ с которыми он раньше водился… — она вздохнула, и Отрада потянулась потрепать ее по светлой косе.

— Ты не серчай на Храбра, — Твердята поглядел на нее. — Он отойдет скоро… Это я, дурень, напрасно заговорил…

Отрада невольно улыбнулась. Мальчишка просил ее не