Летняя королева - Элизабет Чедвик

Жоффруа не дрогнул под взглядом священника:

– Этого можно будет избежать, если мы ее защитим. Я жизнью готов отстоять ее права герцогини.

– Истинно так. Вы человек чести и поступите как подобает.

Жоффруа ничего не сказал, ибо не знал, насколько хорошо осведомлен архиепископ и можно ли считать его союзником. Он подозревал, что они оба фехтуют в темноте. Когда Алиенора вернется в Аквитанию в качестве полноправной герцогини, ей понадобятся в советники придворные и священники, поэтому было бы разумным заручиться их поддержкой до ее прибытия.

Архиепископ вздохнул:

– Как и ее отец, я надеялся, что брак между королем Франции и нашей герцогиней будет всем только на пользу. Он задумал, чтобы его дочь стала основоположницей великой династии. Мы не могли знать, что все обернется подобным образом.

– В самом деле, – согласился Жоффруа и сразу умолк, поскольку больше добавить было нечего.

Он ущипнул себя за переносицу, чувствуя усталость и отупелость. Жоффруа уже не рвался вперед к новым вершинам, а казался самому себе скорее исчезающим следом в пыли.

Во дворце поселилась болезнь. Людей охватывала лихорадка, сопровождавшаяся резью в глазах, насморком и чесоточной сыпью. Обе дочери Алиеноры подхватили заразу, как и кузены Вермандуа, поэтому детскую в королевском дворце заполнили больные капризные дети. Людовика свалила лихорадка, как раз когда он готовился к войне в Нормандии с молодым герцогом Генрихом и его отцом, Жоффруа Анжуйским. В тот день, когда ему предстояло выступить с армией и воссоединиться с Эсташем Булонским[30]– тот уже вступил на поле боя, – Людовик лежал в постели, обливаясь потом и дрожа в бреду. Его одолевали кошмары, в которых аббат Сугерий грозил ему адским огнем. Испугавшись смерти, он послал за исповедником, а слугам приказал одеть себя в мешковину. Стало ясно, что он не поправится за день или даже неделю, а основную битву кампании – удар по Руану – придется отложить.

– Людовик решил объявить перемирие, – сообщил Рауль Алиеноре и Петронилле, когда пришел навестить детей. – Он не может повести армию в Нормандию в таком состоянии, а сколько продлится болезнь, пока неизвестно.

Петронилла отвернулась от мужа и больше на него не смотрела – видимо, на что-то сердилась. Она выжала кусок ткани и положила на горячий лоб сына. Мальчик захныкал, потом расплакался.

Алиенора обратилась к Раулю:

– Как же это перемирие будет заключено?

Он бросил гневный взгляд на жену:

– Граф Анжуйский с сыном должны приехать в Париж, чтобы обсудить ситуацию и согласиться на перемирие в обмен на определенные уступки.

– Какие именно?

– Людовик признает сына Жоффруа герцогом Нормандии, а они отдадут территории в Вексене, которые им подчинены.

– И он думает, что они согласятся?

Рауль пожал плечами:

– Это всем выгодно. Король слишком болен, чтобы возглавить кампанию против Руана. Ему придется улаживать много дел, и времени не хватит, чтобы начать военные действия после выздоровления. Если удастся договориться о перемирии до следующего года, да к тому же получить новые земли, тем лучше. Граф Анжуйский вместе с сыном в обмен на полоску земли выиграют ценное время, чтобы разобраться с собственными проблемами. – Он слегка улыбнулся. – Я слишком старый боевой конь и не горюю, что мы не едем на войну. Меня устроит, если подпишут перемирие.

Алиенора поняла, что ей следует начать готовиться к приему гостей, и подсчитала, сколько у нее времени до их прибытия. Жоффруа Анжуйский, конечно, негодяй и упивается своей мужской неотразимостью, но он отвлечет ее от забот. Его сына она до сих пор не видела, хотя слышала рассказы о его неукротимой энергии и талантах.

Рауль посмотрел на детей.

– Пойду помолиться за них, – сказал он. – Больше я здесь ничего не могу сделать. Петра… – Он подошел, тронул жену за плечо, но она сбросила его руку.

– Ступай! Я знаю, какие это будут молитвы и перед каким алтарем.

– Ради бога, женщина, если что и отвратит меня от тебя, то это твои беспочвенные обвинения. Мы больше не можем с тобой поддерживать разумный разговор.

Повернувшись на каблуках, он вылетел из комнаты.

Алиенора уставилась на сестру:

– В чем дело?

– Другие женщины, – ответила Петронилла, скривив рот. – С ним вечно одна и та же проблема – другие женщины. Рауль думает, я ничего не вижу, но я все замечаю, а когда прямо об этом говорю, он все отрицает. Бог свидетель, он годится мне в дедушки, а все никак не угомонится, не пропустит ни одной юбки.

Алиенора внимательнее присмотрелась к сестре. Слипшиеся, жирные волосы. Темные круги под глазами, заляпанное платье. Кислый запах немытого тела. Она стала похожа на их бабку Данжероссу. Страсти кипели в ней так жарко, что сжигали ее изнутри. Ей отчаянно хотелось быть желанной и любимой, а Рауль был не в состоянии поддерживать такое пламя. И возможно, Петронилла была права в какой-то степени. Рауль по своей природе никак не мог остановиться, и бегать ему за женщинами до конца своих дней.

– Идем. Тебе нужно поесть и отдохнуть. Ты очень устала. Разве можно в таком состоянии думать? Помнишь, как ты заботилась обо мне, когда я страдала от разбитого сердца? – Она взяла сестру за руку и сделала знак нянькам, чтобы те занялись детьми.

– Тебе что-то известно, да? Это правда? – встревожилась Петронилла. – Ты потому ничего не говоришь?

– Нет никакого смысла что-то говорить, пока ты в таком состоянии.

Петронилла вырвала руку.

– Ты во всем виновата! – выпалила она. – Если бы не твой развод, Рауль до сих пор был бы мне верен. Как только ты вернешься в Пуатье, он тут же меня бросит, как ненужную вещь, – я стану для него обузой. Если сейчас в моей голове царит неразбериха, то это твоя вина!

Урезонивать Петрониллу в таком состоянии бесполезно, тем более что в ее словах была доля правды. Алиенора почувствовала укол вины. После ее развода с Людовиком у Рауля не останется других причин, кроме любви, сохранять этот брак: родство с королем исчезнет, а с ним и выгода быть прикованным к вздорной сестре бывшей королевы Франции.

– Наскоками на меня ничего не изменишь. Если хочешь удержать Рауля, тебе понадобятся все твои способности.

Петронилла дернула головой, но позволила Флорете и Амарии выкупать себя и одеть в чистую сорочку. От еды она отказалась, зато выпила вина со снотворным, которое дала ей Амария. Веки ее отяжелели, и она прилегла на кровать Алиеноры.

– Если я ему не нужна, – прошептала она, – тогда я не хочу жить.

– Не болтай ерунды! – резко бросила Алиенора. – Рауль де Вермандуа – это не начало и не конец света. У тебя трое детей, и все они зовут тебя мамой. В Пуатье остались твои родные и друзья. Как ты смеешь такое говорить?