Невидимые знаки - Пэппер Винтерс

…

Рассвет окрасил горизонт.

Звезды не желали расставаться со своей бархатной тьмой, борясь с постоянно светлеющим небом. Но как бы ярко они ни горели, они вели проигрышную битву.

И черепахи каким-то образом знали.

Всю ночь мы наблюдали, как они копают и устраиваются над своими грубо сделанными гнездами. Один за другим, панцирные существа высиживали сотни кожистых яиц, пока на песке не образовалась куча потенциальных форм жизни.

Вожак закончил первым, хлопая и скребя, пока не накрыл своих сородичей, гарантируя, что уязвимые яйца будут защищены естественным покрывалом.

Моя спина болела от сидения, а Коннор и Пиппа поддались усталости пару часов назад, положив свои головы на плечи Эстель и мне, дремали и храпели, отказываясь идти в кровать, где им было бы удобно.

Черепахи, наконец, сочли свои яйца в безопасности и отплыли в сторону океана.

Эстель зевнула, запустив пальцы в волосы. Ее соски затвердели под черным бикини, дразня меня идеальной формой, когда она потягивалась.

Мой член дернулся, и все, что я хотел сказать, столкнулось в моей голове. Я планировал выложить все начистоту сегодня вечером.

Но это было до черепах.

Мои глаза устремились в небо, размышляя о времени, оставшемся до наступления нового дня, чтобы украсть любое уединение, которое мы могли бы найти.

Это все еще возможно.

У нас еще было время. Время, чтобы отдаться друг другу. Время, чтобы перестать бороться с неизбежным. Потому что в одном я был уверен: я был влюблен в нее. Необратимо, неописуемо, полностью, безумно, чертовски сильно влюблен в нее.

Эстель привлекла мое внимание. Ее голос имитировал хриплый шепот.

— Ты устал?

— Ни капельки. — Я опустил глаза. — Насколько я понимаю, ночь еще не закончилась.

Пульс в ее шее забился, когда она сглотнула.

— О?

— Это еще не конец, Эстель. Пока мы не поговорим.

Цвет окрасил ее щеки.

— Ты просто хочешь поговорить?

Мое сердце заколотилось от застенчивого желания на ее лице.

— Ты хочешь поговорить?

— Я думаю... я думаю, что разговор может быть второстепенным по сравнению с чем-то другим, что у меня на уме.

Христос.

Я подавил стон.

— Черт возьми, Эстель...

— Эй... ты же сказал, что разбудишь нас, когда они будут уходить. — Коннор оттолкнулся от моего плеча, вытирая сон с глаз.

Он тряс Пиппу.

— Проснись, Пиппи. Они уходят.

Пиппа рывком поднялась на ноги.

— О, нет. Я не хочу, чтобы они уходили.

Я тихо рассмеялся, не отрывая взгляда от Эстель. Чертовы дети и их вмешательство.

Она улыбнулась, понимая, что именно меня расстраивает.

В кои-то веки мы оказались на одной волне.

Пусть это продлится долго.

Потирая ноющие мышцы, мы все встали и пошли за черепахами вниз к линии воды. Ни одна из них не обратила на нас внимания. Видимо, мы были не важны.

Коннор протянул руку, чтобы дотронуться до ближайшей.

Я удержал его.

— Не мешай ей. Ты не знаешь, не нарушит ли это их расписание.

Эстель согласилась.

— Он прав. Мы можем смотреть, но не мешать.

Лицо Пиппы смягчилось, когда первый громоздкий зверь вошел в море, мгновенно превратившись из нескоординированного олуха в грациозного пловца.

— Я передумала.

Немного поплескавшись, черепаха на секунду погрузилась в блаженство. После долгой ночи счастье от своей громоздкой невесомости было очевидным.

Эстель тихо спросила:

— Что ты передумала?

— Как я назову свою черепашку.

— О?

Лицо Пиппы растаяло от умиления.

— Я хочу назвать своего Эскейпом.

Я замер.

Чертов ребенок был способен заставить меня содрогнуться и одновременно захотеть построить мост обратно в общество. Она была такой смелой, такой сознательной. Я часто думал, что она не понимает нашу ситуацию из-за своего возраста.

Но она все понимала. Она понимала слишком хорошо.

Эстель прижала ее к себе и поцеловала в макушку.

— Я думаю, это блестящее имя.

— Знаешь почему? — Пиппа обняла своего плюшевого котенка.

Не надо.

Я не думаю, что смогу выдержать еще больше ее отчаяния.

— Потому что они могут плавать и сбежать, пока мы застряли здесь.

Я втянул воздух.

Даже Коннор молчал, не язвя и не поддразнивая.

Мы стояли там, пока время шло, и прощались, когда каждая черепаха исчезала в аквамариновом приливе, оставляя только свои следы, следы ласт и только что вырытые гнезда.

Когда последняя черепаха исчезла, а солнце поднялось настолько, что рассеяло звезды, Коннор громко рассмеялся.

— Я только что кое-что понял.

Мы повернулись к нему лицом.

Я спросил:

— Что именно?

Он махнул рукой на пустой пляж.

— Мы бы запаслись едой на годы вперед и попросту пустили ее на ветер.

Пиппа вздрогнула.

— Ты же не хочешь сказать...

— Как ты можешь... — В голосе Эстель прозвучало недоверие. — Я никогда не могла...

Коннор усмехнулся:

— Я знаю... но все же.

Я спрятал свои мысли за строгой маской. Как только появилась первая черепаха, я подумал о том же самом. Еда... огромное количество еды. Мы могли бы убить несколько черепах, засолить и сохранить их, а их панцирь использовать для множества вещей.

Нам не пришлось бы некоторое время ловить рыбу или охотиться.

Но как только я подумал об этом, я отбросил эту идею. Мне пришлось бы убивать и готовить, а... я больше не мог этого сделать.

Не после того, что я сделал и какую цену заплатил.

Я убил по правильным причинам. Я убил плохого человека.

Но это не значит, что это не испортило меня изнутри. Если я едва мог вынести уничтожение того, кто заслуживал своей участи... как я мог справиться с убийством невинного животного, которому предстояло прожить жизнь?

Пиппа завизжала и ударила Коннора своей мягкой игрушкой.

— Ты — тупица.

— А ты — рыбья чешуя.

— Неправда.

— И это тоже.

Он ударил, пощекотав ее в идеальном месте, отчего она разразилась хихиканьем. Оттолкнув его, Пиппа бросилась прочь.

Коннор погнался за ней.

— Похоже, отсутствие сна не ослабило их энергию. — Эстель придвинулась ближе. Прилив омывал наши лодыжки, и моя кожа обострилась до тлеющей чувствительности.

Я не мог перестать смотреть на нее, заботиться о ней, медленно убивать себя желанием к ней.

Она раздражала меня и сбивала с толку, но что-то в ней успокаивало, исцеляло и сосредотачивало меня. Она стерла мое гнойное прошлое, чудовищное чувство вины и чудовищный гнев на несправедливость.

Тюремные решетки, возможно, больше не держат меня в клетке, но те, что окружали мою