Звездолов - Патриция Поттер

Патрик решил забрать из Крейтона Томми и Джока, а пленных Синклеров, запертых в той самой комнате без окон, где держали Маргарет, на свой страх и риск пока оставить, а потом послать за ними кого-нибудь.

Он хотел вместе с Гектором сопровождать Маргарет до Эберни. Посылать одного провожатого было бы не правильно, а препоручить Маргарет юным товарищам Алекса, несмотря на всю их смелость, он тоже не решился.

Остальные отправлялись в Бринэйр. Гэвину был необходим отдых и уход, а от Крейтона до Бринэйра ближе, чем до Эберни. Марсали пожелала остаться с братом, пока тот не оправится от раны, но это было даже к лучшему, ибо Патрик не хотел давать судьбе малейшей возможности снова разлучить его с женой.

Он отвел Алекса в сторону.

— Расскажи подробно, что здесь было.

Алекс небрежно пожал плечами, но глаза его светились гордостью.

— Все сработал, как надо. Но, Патрик, все караульные были одеты как Сазерленды. Маргарет действительно верила, что в башню ее заточил отец!

Патрик не мог даже придумать такой кары для Синклера, чтобы воздать ему за все горе и беды, которые он причинил людям. Сейчас он радовался, что не прикончил его. Смерть для него слишком хороший, слишком легкий выход.

— Те твои два друга!..

— Рори и Джок, — нетерпеливо подсказал Алекс. Патрик кивнул.

— Вы трое сегодня оказали Ганнам и Сазерлендам неоценимую услугу. Я горжусь вами. Наша семья в великом долгу перед Джоном и Рори, так им и передай. Они могут просить меня о любом одолжении — отказа не будет. — Он взглянул прямо в глаза младшему. — Поскольку Маргарет нашел ты, я думаю, тебе стоит впереди всех въехать в Бринэйо и самому рассказать отцу, как это было, а потом объяснить, что Гэвин — наш гость.

— Сделаю, — во весь рот разулыбался Алекс, вскочил в седло, пришпорил коня и, подмигнув через плечо, помчался к Бринэйру.

Патрик обернулся к Гэвину. Тот был бледен как полотно, но держался прямо и даже пытался улыбаться.

— Как думаешь, твой родитель не засадит меня в каземат?

— Трудно сказать; как бы твой не сделал со мною того же самого, — в тон другу ответил Патрик, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Тогда, по крайней мере, им будет на кого нас обменять. — Помня о больной руке Гэвина, он осторожно обнял его, шепнув:

— Позаботься о моей жене.

— Ладно уж, — кивнул Гэвин. — Ганны тебе многим обязаны.

— Не правда, — возразил Патрик. — Мой отец со своей дьявольской гордостью сам во всем виноват.

Он взглянул на Марсали — прекрасную Марсали, свою жену.

— Присматривай за ним хорошенько.

— Конечно, — ответила она, не скрывая тревоги. — И помни, я жду тебя.

Он нагнулся и поцеловал ее. Поцелуй получился дольше, чем допускалось приличиями, но Патрику сейчас не было дела, смотрят на них или нет. Он упивался нежной сладостью губ Марсали и не хотел отпускать ее от себя ни на минуту, а тем более на несколько часов.

— Береги себя, — шепнула она.

— Да, и обещаю не задерживаться, — ответил он.

Потом подсадил Марсали в седло и проводил взглядом ее и остальных, направлявшихся в Бринэйр. Когда последний всадник скрылся из виду, Патрик будто бы очнулся и повернулся к Синклеру.

— Устрой его поудобней, — велел он Гектору.

— Ага, — кивнул тот, перекидывая Эдварда через седло, как мешок с зерном, и связывая ему руки с ногами под брюхом коня. — Удобней просто некуда.

* * *

На следующий день Патрик неторопливой рысью подъехал к воротам Бринэйра. Вместе с ним приехал граф Эберни. Накануне вечером он встретил графа и его провожатых на полпути. Несмотря на тревогу за сына, Эберни согласился вернуться в свой замок, удовольствовавшись заверениями Патрика, что жизнь Гэвина вне опасности, а Марсали просто хочет находиться подле брата.

Патрик остался в Эберни на ночь, чтобы удостовериться, что Маргарет спокойна и довольна, но, вопреки собственным ожиданиям, заснул как убитый, едва коснувшись головою подушки, несмотря на тоску по Марсали.

Позади ехали Руфус и Хирам, не спускавшие глаз с трясущегося между ними, связанного и оборванного Эдварда Синклера. Маргарет осталась в Эберни на попечении великого множества заплаканных от радости женщин, которые непрестанно возносили небесам благодарственные молитвы о ее чудесном воскрешении из мертвых.

Граф откашлялся; Патрик выжидательно посмотрел на него.

— Даже не знаю, как сказать, — начал тот. — Я не мастер на такие речи… Но сказать я должен. — И так выпрямился в седле, будто к его спине привязали жердь. — Патрик, я обидел тебя и раскаиваюсь в этом. Я помню тот день, когда ты уезжал от нас, из Эберни, и какой ты был тогда — высокий, сильный, гордый тем, что отправляешься исполнять долг перед своим кланом. И я гордился тобою в тот день, сынок. Гордился тем, что тоже приложил руку к тому, каким молодцом ты стал. И вот теперь я смотрю на тебя и на то, что ты сделал для наших кланов за эти несколько недель, и снова несказанно горжусь тобою. Пожалуй, надо мне отречься от всего, что я передумал за последние два года. В голове не укладывается, как мог я думать плохое о тебе. Прости меня, Патрик. Надеюсь, у тебя в сердце достанет жалости простить меня.

Для первой попытки христианского смирения совсем неплохо, мысленно отметил Патрик, а вслух просто сказал: «Забудем» — и протянул графу руку, которую тот крепко сжал.

— Хорошо бы мои дочери так же не помнили зла, как ты, — вздохнул Эберни, снова выпрямляя спину. Патрик улыбнулся:

— По-моему, вам не о чем беспокоиться. Они вас очень любят. Я даже думаю, это Марсали терзается, что вы ее никогда не простите.

— Нечего тут прощать, — махнул рукою Эберни. — Я ни в чем не виню ни ее, ни Гэвина за тот ужас, что всем нам пришлось пережить. А Сесили! Ох, разве могу я сердиться за что-нибудь на мою девочку? — И он остро взглянул на Патрика. — Ты уверен, что она в надежном месте?