Музыка крыльев - Дэвид Алмонд

— Тебе было больно? — тихо спросила Сильвия.

— Ну… да.

Он снова поднял левый рукав, провёл по шрамам кончиком пальца.

Она спросила, можно ли потрогать.

— Конечно, — ответил он.

Она прикоснулась к нему нежно-нежно, а он улыбнулся и опустил рукав.

— Сбрендить можно по-разному, — сказал он. — Так не надо. Неправильно.

Они сели возле камня.

— Меня хотели запихнуть в больницу, — сказал он, помолчав. — Обещали ненадолго: кое-что проверят, оценят, ну и чтобы я оклемался. Я пошёл типа на пробу, познакомиться. Они все были такие милые, добрые. Думаю, всё же я был очень болен и был готов с этим смириться… но потом…

Она ждала. Молчала.

— Потом отец сказал: а давай уедем, всё бросим и уедем?

— И ты оказался здесь?

— Да. И мне здесь лучше, чем в любом другом месте.

— Я рада, — отозвалась она.

Они выпили немного воды и разделили поровну шоколадку, которую Габриель прихватил с собой.

— Я больше никому не рассказывал.

— Спасибо, Габриель.

Они молча сидели у камня.

Солнце роняло на них свет, и они не искали тени. Они вслушивались в тишину, которая полнилась звуками: шелестом ветерка средь листвы, пением птиц, шорохами, их собственным дыханием и биением их сердец.

Сильвия легла на мягкий дёрн. Вот по её руке прополз муравей. А теперь — паучок. Над головой жужжали мухи.

Рядом, совсем близко, росли ромашки. Габриель сорвал несколько цветов и начал плести венок.

Она закрыла глаза. Интересно, если лежать тут достаточно долго и неподвижно, сколько живности на ней соберётся? Превратится ли она в естественный подлесок? Сольётся ли с землёй, на которой лежит? Вырастут ли на ней цветы? Выроют ли звери норы в её теле? Станет ли она частью творения?

Она дышала всё глубже, глубже.

Время шло, текло. Солнце медленно катилось по небу.

— Я могла бы лежать здесь вечно, — вздохнула она. — Просто лежать.

— Я тоже. Но ночью будет очень холодно.

Она улыбнулась. Села.

Словно пробудилась от глубокого сна.

— Думаю, нам пора, — сказал он.

— Куда?

— Куда глаза глядят. — Он рассмеялся. — Дойдём и разберёмся.

Он наклонился, протянул ей руку, помог встать и надел на неё венок.

Венок оказался велик, она просунула туда голову, и цветы легли ей на грудь, точно бусы. Они приятно льнули к коже.

— Красиво, — сказал он.

— Показывай путь, Габриель.

Их снова обступили деревья.

Дошли до обрыва. Габриель показал ей озеро — совсем неподалёку.

— Если нырнуть, увидишь на дне деревню. И железная дорога есть, и школа. Просто на реке построили дамбу. Затопили и долину, и деревню, и теперь даже не догадаться, что там жили люди.

Их плечи соприкоснулись.

— Может, так всё и кончится, — сказал он. — Никаких людей. И это к лучшему.

Он кивнул на ворон, которые кружили над деревьями. Напомнил ей про оленей и белок.

— Им ведь будет лучше без нас, как считаешь?

— Думаешь, людей спасать не стоит? — спросила она.

— Может, и стоит, если люди изменятся. Если перестанут портить всё вокруг.

— Сольются с природой?

— Хотя бы попытаются.

Они шли сквозь звуки и запахи: сквозь пение птиц, сквозь аромат деревьев и трав. Она присела на корточки и прижала ладони к земле — холодной, мягкой и влажной. Потом потёрла ладонями кору дерева. Потом — свои щёки. На коже остались крупицы земли, прохлада воды.

Она ощущала себя единым целым с деревьями, с землёй, с воздухом. Она была не просто Сильвией. Она была ими. А они — ею. Она была лесом, землёй, воздухом. Они породили её, а она — их. Она хотела любить их, а они — её. Почему люди не понимают, что, мучая Землю, мы мучаем самих себя? Вредим самим себе?

У неё словно пелена упала с глаз.

И она увидела красоту так остро, как никогда прежде.

С разума у неё тоже упала пелена.

И в голову ей пришли мысли, которые никогда не приходили прежде.

— Мы такие глупые… — пробормотала она, пытаясь выразить свои мысли словами. — Но вдруг наша глупость — это… что-то типа детской хитрости? Вдруг мы сами себя перехитрили? Мы же любим Землю. В глубине души мы это знаем. Мы не просто здесь находимся. Мы — это Земля. Земля — это мы. Мы любим друг друга.

— Скажи это поджигателям лесов и заодно всем, кто загрязняет воду и воздух. — Габриель вздохнул. — И ещё этим… кто бомбы делает.

— Они тоже не со зла. Их просто плохо воспитали. Они так толком и не повзрослели. И теперь поджигают леса от обиды. И сбрасывают бомбы, потому что не знают, как иначе справиться с отчаянием.

Они пошли дальше. Ей не хотелось думать о сложном, но эти мысли возвращались снова и снова.

— Возможно, мы их не останавливаем, потому что всё идёт как надо, — сказала она.

Он промолчал.

— Потому что подспудно знаем, что ради всего мира с человечеством нужно покончить.

— Убиваем себя ради мира?

— Да!

Она затараторила, позволив этим ужасным мыслям наконец облечься в ужасные слова.

— Мы делаем это всё быстрее и быстрее. Мы бомбим и бомбим. Позволяем миру накаляться, чтобы точно в нём не выжить. Мы знаем, что покончить с человечеством надо быстро, чтобы то, что тут останется, могло начать восстанавливаться.

— То есть мы совершаем самоубийство? — сказал он.

Она задумалась.

— Нет! Не самоубийство. Мы приносим жертву. Жертвуем собой ради мира. Мы саморазрушаемся, чтобы мир воссоздал себя — уже без нас.

— Жесть, — сказал Габриель.

— Жесть, — ответила Сильвия.

И ещё одна мысль внезапно пришла ей в голову. Она даже остановилась. И посмотрела на Габриеля.

— Так ты не просто себя резал? Ты хотел себя убить?

— Да.

Он сказал это быстро и тут же отвернулся.

— Да, — повторил он. — Были моменты, когда я считал, что это лучший выход. Или вообще не видел другого выхода. Мир без меня был бы лучше.

— Ох, Габриель.

Он снова взглянул на неё.

— Я знаю, — сказал он. — Ты думаешь: ох, Габриель, бедный мальчик. Но теперь я в порядке, Сильвия, честно. Я становлюсь сильнее. И смелее.

Он быстро зашагал через лес. Она шла рядом.

Она хотела избавиться от всех этих ужасных мыслей о Габриеле и о саморазрушении, но они не уходили.

Нашли ещё одну полянку. Посидели, поели.

Она думала