Одинокое дерево - Мария Папаянни

– Это, сыночек мой, морской берег, а глаза – само море. Кажется, к моему берегу приплыло множество кораблей, спускаются с них толпами пассажиры, все мечутся туда-сюда, и ботинки их оставляют на песке следы. Разве это плохо? Плохо тем, кого никто никогда не посещает.

– А что в этом плохого? – задумывался Николас, но мать никогда не давала ему загрустить. Она смеялась и тянула его за нос, чтобы слегка подразнить.

– Что за маленький носик у тебя, Никола. Тебе нужно научиться немножко привирать, чтобы он у тебя хоть чуть-чуть стал подлиннее. Пойдем приготовим блинов и будем есть их, обмакивая в мед.

Именно блинами всегда завершались их беседы. Каждый раз, когда разговор становился слишком уж серьезным или что-то огорчало Николаса, мама предлагала ему блинов с медом – единственное стоящее средство.

Ее веки дрогнули. Занавес подняли, и раздалось все то же судорожное рыдание: «Прости, что меня не было там, когда ты упала». А затем полились слезы. Николас бросился к матери и обнял ее, чтобы успокоить.

– Никола, не позволяй им забрать ее. Она ни в чем не виновата. Это я, я одна виновата, что не рассказала всю правду.

Звук ее голоса перевернул все в душе Николаса. Правда, он не слышал, что ему говорят; одно свое имя слышал, имя, которое не срывалось с губ матери почти целый год.

– Вот увидишь, мама, все теперь будет хорошо. Виолета вернулась. Ты поправишься и сама ей все расскажешь! – сказал он ей.

Ответа не было. Николас посмотрел на мать и натолкнулся все на тот же взгляд – прозрачный, зачарованный, невидящий.

– Давай, мама, вставай. Мы это отпразднуем. Я угощу тебя блинами. Если уж ты один раз вспомнила мое имя, может, оно вернется к тебе навсегда.

Мать подала Николасу руку, и он отвел ее в кухню, укутал в шаль, а затем открыл духовку. Достал блины – они уже остыли, но нестрашно. Николас взял кувшинчик с медом и щедро полил стопку блинов, потом отрезал кусочек вилкой и поднес к губам матери. Они так и остались сомкнутыми. Николас вспомнил, как сам сжимал губы, не давая накормить себе ненавистным горохом или фасолью. Как тогда поступала мама? Он решил заговорить с ней ее же словами, рассказать ей ту же историю, которую она рассказывала ему, притворяясь, что не замечает сомкнутых губ.

Сказано – сделано:

– Сезам, откройся. Я расскажу тебе историю о тех временах, когда моя мама была маленькой. Однажды они с подружкой решили выяснить, что получится, если курица высидит утиные яйца. Кто же у нее вырастет: цыплята или утята? Они пошли на птичий двор и перемешали там яйца: утиные подложили курице, куриные – утке и принялись ждать, что выйдет. Они очень хотели увидеть, как те себя поведут, когда скорлупа треснет…

И снова произошло чудо. Как его собственные губы когда-то, губы его матери теперь, пусть на мгновение, смягчились, словно по ним пробежало воспоминание об улыбке.

Кусочек блина оказался в рту, а мед потек по губам.

Ночной дозор

Симос открыл глаза. Первым, что он увидел, была подаренная Виолетой подушка с большой буквой В, вышитой на лицевой стороне. Похоже, мама нашла ее и взбила, так что теперь она выглядела еще лучше.

Дом казался тихим. Симос встал, умылся, прошел в кухню и обнаружил, что мама там сворачивает долму. Она хорошенько разглаживала на столе виноградный лист и выкладывала посредине начинку – ложечку риса. Увидев Симоса, мама тут же смахнула все в сторону и поставила перед ним чай, блюдце с двумя пшеничными бубликами и мисочку с медом.

– Молока я не наливала. Завтра Страстная пятница.

– А папа?

– Папа пусть делает, что хочет. Мы будем держать пост.

– Я спрашиваю: где папа?

– Он ушел рано утром. В сад отправился. Соберет там, что найдет, и принесет. Давай, садись, а я пока и себе сварю кофе и посижу с тобой, мне всего-то осталось несколько штук свернуть.

В спешке мама наспех свернула оставшуюся долму и бросила в кастрюлю. Затем залила в джезву воду, насыпала кофе и, как обычно, совсем немного сахара. Едва кофе начал закипать, она перелила его в чашку.

– Давно мы уже с тобой вдвоем не болтали. Когда приезжает твой отец, я сама себя не помню – вместо того чтобы порадоваться, что дел убавилось, вовсе ничего не успеваю. В одном доме живем, а я по тебе скучаю. Скажи мне, эта Ундина, приемная дочь Деспины, – хорошая девочка?

– Хорошая.

– Большой подарок для Деспины. Она открыла свой дом, пустила к себе людей и, сама не успев понять как, получила семью. Ты знаешь, что Райнер хочет построить в саду дом на две комнатки, чтобы приезжать сюда летом? А может, и насовсем переедут, говорит, что дочке очень здесь нравится. А Деспина ему сказала, что не нужно ничего строить, пусть живут с ней вместе. И пусть наша деревня станет больше благодаря этому.

Симос обмакнул бублик в мед, потом в чай. Все внутри него пело. А он еще переживал, что Ундина уедет и никогда не вернется. Но кстати. Почему Ундина ничего ему не сказала про мысли своего отца?

– Ну, и какова эта Виолета?

Симос вспомнил подушечку на кресле и понял, что мать все знает. Да и не потому ли здесь собралась вся деревня? Маркос сказал им, что он водит дружбу с Виолетой.

– Очень хорошая. И еще у нее есть симпатичная собака.

– Маленькая бабушка говорит, что Виолета всегда страстно любила животных и всем сердцем болела за каждое создание. Это ее и погубило, такие ходят слухи…

– А что произошло, что заставило ее уехать из деревни? Ведь она тогда была, должно быть, ненамного старше меня…

– Что-то случилось, но что, я и сама не знаю. Бабушка, может, знает больше. С Виолетой поступили очень несправедливо, и теперь некоторые утверждают, что она вернулась отомстить. Но кому? Ее отец умер много лет назад, а о злополучных братьях и сестрах и вовсе давно ничего не слышно. Но все говорят, было в них что-то зловещее.

– А что ты еще про все это знаешь, мама? Расскажи.

– Да ничего, в сущности. Я никогда Виолету не встречала, с чего бы мне было беспокоиться о том, где она. Но помню однажды… я была совсем девочкой и пошла как-то в церковь с маленькой