Девья яма - Ирина Сергеевна Богатырева

и от этого колотило ещё сильнее. Они были как бандиты, как будто не дома, не возле дедушкиного музея, где Ник с младенчества бывал, – а в чужом, опасном месте. Или Коля чего-то выдумал, или это такие правила игры? Но он выглядел слишком серьёзным, слишком сосредоточенным. Даже между бровей лежала морщина, которой раньше Ник у него не замечал. Вообще стоило признать, что Коля не только вырос за год, но и повзрослел. Он-то, наивный, представлял, как приедет этакий умудрённый жизнью, хлебнувший лиха в переездах, будет рассказывать как бы нехотя, каково это – привыкать к жизни в мегаполисе. А оказалось, Коле даже не интересно. Это было обидно. Но в то же время сразу потеряло ценность в глазах самого Ника, так что и обидеться-то по-настоящему не получалось. По всему было видно, что у Коли стряслось что-то серьёзное, а что именно – не говорит. И это было во много раз обиднее. И в то же время нельзя было надуться и не разговаривать. Это было бы ребячество. Рядом с Колиной проблемой – детский сад, штаны на лямках. От всего этого Ника трясло, как будто он шёл не в пещеру, а на экзамен.

А когда они подобрались к двери и на ней оказалось объявление «Доступ в ледник и пещеру закрыт по распоряжению администрации музея», а Коля при этом с хозяйским видом достал ключ и вставил в замок, – Ника чуть не затошнило от страха.

– Ты чего! – Он схватил Колю за руку, зашептал сдавленно: – Дед прибьёт!

– Мы туда и обратно. Никто не заметит.

– С ума сошёл! Откуда у тебя ключ?

– Фролыч копию сделал, давно уже.

– Фролыч тоже не пошёл бы, если написано «Закрыто»!

– Да они не имеют права! Пока это не музей, пещера им не принадлежит! Поэтому – не имеют права закрывать. Понятно?! – Коля почти кричал, смотрел со злостью.

А ведь он прав, мелькнуло в голове. И чего же дед? Он же не может таких простых вещей не понимать.

– Наверное, есть причина, раз закрыли. Не ты один такой умный. Вдруг там опасно?

– Ни фига там не опасно. Это потому что… Короче: ты идёшь?

– А ничего, что там камеры? – Никита кивнул на ледник. – И сейчас Семиглав будет здесь.

– Не будет. Во-первых, у них там сейчас как раз пересменка с ночным охранником, никто на мониторы не пялится. А во-вторых, мы свет включать не будем.

«Он и это предусмотрел», – успел подумать Ник и отпустил Колину руку.

Щёлкнул замок. Коля отпер дверь, проскользнул внутрь, втянув Ника за собой, и тут же её захлопнул. Шагнул вдоль стены, Ник – за ним.

Тут оба замерли.

Нику стало тяжело дышать, как будто он был под водой, как будто его куда-то засасывало.

– Три шага прямо, потом шаг вправо, – прошептал Коля в самое ухо. – Камера смотрит на дверь. Мы в слепой зоне.

Ник кивнул, хотя в этой кромешной темноте Коля не мог его видеть. Он тоже помнил, как пройти ко входу в Яму, но вдруг тут что-то за год изменилось. Проверять не хотелось. Если дед готовится передать пещеру музею, он и сигнализацию мог уже установить. У Ника аж горло перехватило от этой мысли – попасться собственному деду не хотелось, это дома он – добрый деда Лёша, а как директора краеведческого музея его боялись даже в администрации. Никита это прекрасно знал.

Коля не двигался – видимо, ждал, когда глаза привыкнут к темноте. Ник ждал тоже. Наконец ощущение, что на голову надели мешок из чёрного бархата, стало проходить. Очертания предметов не проступили, свет в ледник не проникал, но стал виден красный глазок камеры на стене напротив. Дверь в пещеру была прямо под ней, Ник знал. Видимо, Коля тоже начал её видеть, потому что слегка потянул его за руку – и пошёл туда.

Три шага прямо, один – вправо.

Пахло погребом. Собственно, ледник – это и есть что-то типа погреба, только не под землёй, а в боку горы. Стены обшиты досками, полки от потолка до пола. На полках – банки, коробки, бочоночки. За пыльным стеклом различимы ягоды, мочёные яблоки, солёные помидоры. На этикетках – стилизованные надписи «Малиновое варенье», «Огурцы солёные», «Капуста квашеная». Всё ненастоящее, бутафория. Только полки и обшивка – прежние. Хотя Ник, когда был мелкий, верил, что и банки, и еда – всё на самом деле. Что до сих пор хранят здесь заготовки на зиму, из гигантской бочки в углу, из-под холодного влажного плоского голыша размером с голову можно достать мочёных яблок и даже целый арбуз. А у дальней, самой холодной стены, в тазике со льдом, в красивой металлической баночке с плотной крышкой стоит только что сделанное, принесённое с кухни вкусное и сладкое мороженое.

Про мороженое – что оно было когда-то настоящее – он знал точно. Потому что здесь же, посреди помещения стоял стенд с фотографиями и текстом о том, как использовали ледник раньше, почему здесь ничего не портится и даже летом не тает лёд, который сюда клали с зимы. Ник учился читать на этих музейных текстах, поэтому всё помнил наизусть. Как и фотографии. Там были в основном люди со странными, застывшими лицами, так не похожие на современных. А на центральной – веранда дворянского дома, в смысле музея, в смысле усадьбы Лебедевых-Сокольских. Правда, сейчас этой веранды с видом на реку уже нет, дед говорил, она не сохранилась. Там, на фото, за столом с белой скатертью разместилась большая семья, все в белых одеждах, залитые солнцем и потому почти неразличимые, стёртые временем и светом, похожие на ангелов. Сидят и кушают серебряными ложечками мороженое. Среди взрослых – двое детей. Подпись – о том, что мороженое было излюбленным лакомством, как его делали и всякое такое.

Ник прекрасно помнил эту фотографию, кто где, в какой позе, как на кого падает свет. Столько раз силился различить в затёртых фигурах Сашу. Даже казалось, что различал, что Саша сидит на углу, в профиль, на голове – модная тогда бескозырка, а рядом, с длинными волосами, спиной к фотографу – его сестрица Марго. Но всё это – смутно, приблизительно, как сам засвеченный временем снимок.

И ледник, и мороженое в нём стали возможны благодаря вечной мерзлоте – промёрзшему брюху горы, пещере, которая начинается прямо тут, за обшивкой стены. Поэтому и пахнет здесь сыростью, погребом. Но ещё не Ямой. Яма пахнет иначе, не перепутать ни с чем. С закрытыми глазами, в темноте сразу поймёшь, где ты находишься – уже