Башни и сады Вавилона - Дмитрий Лекух

Дарий, чтобы скрыть от скифов свой уход, оставил в лагере собак и ослов. Слыша их лай и рев, неприятель думал, что Дарий остается на месте.

Секст Юлий Фронтин, «Стратегмы»

…Пришел в себя уже в палате, как потом узнал – в Склифосовского…

Причем, что самое поганое, – от дикой головной боли.

В голове будто колокол бьет.

Несильно, конечно, вроде бы.

Но один хрен, неприятно.

И язык распух настолько, что кажется, будто заполнил всю полость рта и сейчас вывалится наружу.

Вместе с шатающимися зубами, ага.

С трудом сфокусировал зрение и обнаружил недалеко от себя какое-то странное существо в зеленоватом балахоне с гладкой кожей, аккуратной прической на «прямой пробор» и в круглых «ленноновских» очках.

Это еще, блядь, что здесь за Гарри Поттер, думаю?

Я вообще где?!

Сделал над собой еще одно усилие, сосредоточился и – успокоился.

Доктор.

Причем даже мужского пола, судя по небольшой русой бороденке.

Субтилен, правда, что твои народовольцы конца позапрошлого века.

Но вроде – мужик.

По возрасту – где-то лет сорока, плюс-минус.

То есть – почти мой ровесник.

Нет, ну ни фига же себе.

Это вообще как, нормально?!

– Извините, – еле шевелю я распухшими и потрескавшимися губами, – а можно нескромный вопрос? Я вообще-то где?

– Вы вообще-то, – отвечает существо неожиданно густым басом, – в больнице. В институте имени Склифосовского. А я ваш лечащий врач, если вам интересно. Зовут меня Викентий Андреевич.

– Нет, – выдох у меня получается со свистом, – вообще-то, конечно, интересно. И даже очень приятно. Только что-то башка слишком сильно болит, поэтому воспринимаю все слабо. Как сквозь ватное одеяло вроде. А что со мной, кстати, не подскажете?

На какие-то мгновения на меня снова наваливается мучительная тишина.

Потом сквозь нее пробивается осторожное, чуть прерывистое дыхание.

– Да в принципе, – басит доктор Викентий Андреевич, максимально приблизив свои губы к моему уху, и без всякого моего на то разрешения неожиданно переходя на фамильярное «ты», – ничего страшного. Все пули, которые тебе предназначались, словил охранник. Только одна попала, в голову. Да и та по касательной. Царапина плюс сильное сотрясение, вот и все дела. Можешь благодарить Господа Бога, парня-охранника и крепкие кости собственного черепа. Кожу мы тебе уже зашили, теперь полежишь тут у нас дней пять и можешь спокойно себе выписываться…

Я делаю несколько осторожных вдохов-выдохов.

Вроде как – ничего.

Только башка почему-то болит все сильнее и сильнее.

– Вот так, – шепчу, – значит. А кто стрелял?

– А мне-то откуда знать? – удивляется он. – Я тебе что, следователь?

Мы оба опять на некоторое время замолкаем, и я слышу, как стучит по оконному стеклу палаты все тот же бесконечный осенний дождь.

Вот ведь, блин.

Даже и в таких ситуациях, оказывается, ничего в этом мире не меняется.

А я-то думал…

Говорить что-то совсем не хочется.

Совсем.

Меня крепко подташнивает, если честно.

И – башка уже просто разламывается.

– Хорошие у тебя парни, – помедлив, басит врач. – Спецназ какой, наверное?

– Спецназ, – соглашаюсь одними губами. – Бывший. Что с ними, кстати?

Викентий Андреевич хмыкает.

Как-то эдак, не по-доброму.

– Вспомнил, значит, – кривится он. – Не прошло и полгода. Один в холодной, пять пуль за тебя словил, из них три смертельные. Другой внизу, в палате для простых смертных. Недавно из реанимации перевели. Состояние средней тяжести. Жить, скорее всего, будет. Но инвалидом без соответствующего ухода и медикаментов останется почти наверняка.

У входной двери кто-то неожиданно громко и демонстративно прокашливается, Викентий Андреевич вздрагивает.