Под знаком черного лебедя - Дэвид Митчелл

– Мне надо сказать тебе две вещи. Очень серьезные.

– Про одну я, кажется, догадываюсь. Судя по всему, у тебя был большой день в школе.

– Да, это одна из них.

– Мистер Кемпси мне звонил. Рассказал про того мальчика, которого исключили.

– Нила Броуза. Да. Я… я заплачу за его калькулятор.

– Не нужно. – Папа был слишком измотан, чтобы устраивать скандал. – Я утром отправлю его отцу чек по почте. Он тоже мне звонил. В смысле, отец Нила Броуза. Правду сказать, он передо мной извинялся.

Вот это меня удивило.

– Просил забыть про калькулятор. Но я все равно пошлю чек. Если он решит не относить его в банк – его дело. Но я думаю, это подведет черту под всей историей.

– Так, значит…

– Может быть, твоя мать захочет вставить два пенса от себя, но… – Он пожал плечами. – Мистер Кемпси рассказал мне про травлю. Мне очень жаль, что ты не счел возможным открыться нам, но вряд ли я вправе на тебя за это сердиться. Так?

Тут я вспомнил про звонок Джулии:

– А мама дома?

– Мама… – у папы в глазах появилось смущение, – она сегодня осталась ночевать у Агнес.

– В Челтнеме?

Что-то тут не так. Мама никогда не ночует вне дома, разве что гостит у тети Алисы.

– У них в галерее был частный просмотр допоздна.

– За завтраком она ни про что такое не говорила.

– О какой второй вещи ты хотел мне рассказать?

Этот момент созревал двенадцать месяцев и вдруг прилетел со свистом.

– Давай, Джейсон, выкладывай. Скорее всего, это не так серьезно, как ты думаешь.

«Еще как серьезно».

– Я катался на коньках… э… – Вешатель перехватил «прошлой», – в январе, когда лесное озеро замерзло. Возился с другими ребятами. У меня на руке были дедушкины часы. Его «Омега»…

Вешатель перехватил «Симастер». Когда я произносил эти слова в реальности, это было больше похоже на сон, чем те двадцать кошмаров, в которых мне снилось, что я их произношу.

– …те часы, которые он купил, когда… – боже, теперь я не могу выговорить «служил», – был в Адене. Но я упал…

Все, пути назад уже нет.

– …и расколотил часы. Честное слово, я весь год искал замену. Но единственные часы, которые мне удалось найти, стоили почти девятьсот фунтов. А у меня нету столько денег. Естественно.

У папы лицо даже не дернулось. Ни единым мускулом.

– Прости, пожалуйста, мне очень жаль, что так получилось. Я просто идиот, что пошел с ними на улицу.

Еще секунда – это спокойствие лопнет, и папа меня просто аннигилирует.

– А, не важно. – (Взрослые всегда так говорят, причем о вещах, которые на самом деле очень важны.) – Это всего лишь часы. Никто не ранен. Не так, как этот несчастный парень, Уилкокс. Никто не умер. Впредь будешь осторожней с хрупкими вещами. Вот и все. От часов хоть что-нибудь осталось?

– Если по правде, один корпус с ремешком.

– Сохрани их. Может быть, найдешь мастера, который сможет пересадить части другой «Омеги» на остатки дедушкиной. Кто знает. Через много лет, когда ты будешь заправлять тысячеакровым заповедником в долине Луары.

– Значит, ты… ничего не сделаешь? Со мной, в смысле.

Он пожал плечами:

– Ты уже сам себя достаточно помучил.

Я даже надеяться не смел, что все пройдет так легко.

– Папа, ты тоже хотел сказать мне что-то важное.

Папа сглотнул:

– Ты отлично украсил елку.

– Спасибо.

– Тебе спасибо.

Он отхлебнул кофе и сморщился:

– Забыл добавить «Нутрасвит». Ты не принесешь мне из кухни, а, малыш?

«Малыш»?! Папа меня уже миллион лет так не называет.

– Конечно.

Я пошел на кухню. Там было зверски холодно. От облегчения земля стала притягивать меня чуть слабее. Я нашел папин подсластитель, чайную ложку и блюдце и вернулся с ними в гостиную.

– Спасибо. Сядь.

Папа щелкнул коробочкой «Нутрасвита», уронил крохотную капсулу в водоворот «Нескафе», размешал, взял чашку и блюдце.

– Иногда…

Неловкость после этого слова росла, росла, росла.

– Иногда бывает так, что любишь двух людей одновременно, но по-разному.

Я видел, что даже произнести эти слова ему стоит нечеловеческих усилий.

– Ты меня понимаешь?

Я помотал головой. Может, если бы он смотрел на меня, я бы понял, но он пялится в свою чашку. Вот он подался вперед. Опирается локтями о кофейный столик.

– Мы с твоей матерью…

Голос у него звучит ужасно – как у паршивого актера третьесортной мыльной оперы.

– Мы с твоей матерью…

Он дрожит. Разве папа может дрожать? Чашка и блюдце брякают, и он вынужден поставить их на стол, но по-прежнему прячет глаза.

– Мы с твоей матерью…