Не время для человечности - Павел Бондарь

– Наверное, каждая следующая часть…

– Все меньше напоминает историю?

– Да. И все больше походит на монолог мима-безумца, что с голосами в своей голове спорит…

– И пытается сквозь немоту докричаться до аудитории!

– …Но тонет в омуте своих нелепых мыслеконструкций.

– Но все же!

– Или, может быть, так…

– Художник стоит с холстом под дождем, как дурак.

– И молит бога о проблеске солнца.

– Но в ответ – лишь стук капель о старый мольберт.

– И что ему делать теперь, откуда ждать знак? Как дальше судьба полотна – и его самого – обернется?

– Барьер. Эндшпиль.

– Пуст конверт, натянут последний нерв!

– В земле выжидающе копошится червь…

– Бог – молитвы, а дьявол душу отверг.

– Револьвер, вспышка, грохот… Свет померк.

– Смерть.

– И падение тела на холодную, равнодушную, но принимающую каждого будто с затаенной и злорадствующей торопливостью земную твердь.

* * *

Как ни странно, все еще была ночь. И если Питеру она казалась растянувшейся на несколько дней, то для меня она длится уже почти два месяца. Кажется, все начиналось с того, что наступало Рождество, но с тех пор все приняло настолько глупый, запутанный и фантастический оборот, что образ Христа просто мерк на подобном фоне. Но сейчас градус безумия спадал, и сюжет становился чуть спокойнее, затихая перед кульминацией, эндшпилем, развязкой.

Я сижу на скамейке в парке и дрожу под февральским ветром, замерзшими пальцами листая заметки Питера. Он придумал далеко не самую плохую историю. Занятное вышло приключение. Сам он стоял в метрах пяти от меня, находясь в той точке сюжета, в которой, судя по заметкам, хотел бы остаться навсегда. Жаль, что так не получится, но мне было очень сложно взять и разрушить ту картину, что я видел сейчас.

Питер и Мэри-Кейт стоят на небольшом мостике, кутаясь в объятия. Они выглядят чуть нелепо в этой странной приключенческой одежде, ее волосы ветер разметал по двум парам плеч, и одна из его рук неловко пытается их удержать, а вторая – держит ее талию так, будто Питер боится, что кто-то вырвет Мэри-Кейт из его рук. Она обхватила его шею руками и осторожно касается затылка в том месте, куда несколько часов назад пришелся удар гардой. Питер, зажмурившись, счастливо улыбается куда-то в шею Мэри-Кейт. Ее лица я не вижу и, если честно, не могу представить, что оно выражает. Если бы я наблюдал не стоп-кадр, а живую картинку, то слышал бы, как шумит ветер и как Питер что-то шепчет Мэри-Кейт; видел бы, как развеваются ее волосы, как две пары рук снуют по спинам, шеям и лицам, как медленно падает снег, пробивающийся в субтропики из того места и времени, которому этот кадр принадлежит. Из места и времени, где и когда все началось, из того момента, что стал искрой для рождения их мира, из той жизни, что не была придумана, но, как и все реальное, в какой-то миг пошла не туда, куда должна была, и в итоге вылилась в череду кошмарных событий, произошедших то ли на самом деле, то ли во сне, или в альтернативном мире, или в чьем-то воображении, и приведших нас всех к той точке, в которой из снега и чернил возник человек без памяти и с последним шансом на спасение, затем – сквозь поезда, улицы, подворотни, кафе, переулки, моря, дворцы, башни и сады – сюда, в ту точку, что я и сам бы хотел сделать последней. Но проблема в том, что Питер живет в сказке, за чертой вымысла, а я живу по другую ее сторону – мрачную, равнодушную и напрочь лишенную счастливых финалов. И, как бы я ни хотел, я не могу поменяться с ним местами. Я не могу шагнуть в свою историю. Я остаюсь прозябать здесь, и, как больно морлоку смотреть на свет, так и мне невыносимо наблюдать за счастьем того, чья судьба находится в моих руках. Если я буду несчастен, то пусть будет несчастен и он. Питер уже успел рассказать Мэри-Кейт всю историю, но они сами пока не знают, чем все закончится. А я сразу предупредил, что же произойдет в конце, и теперь настало время сдержать слово. Я встал со скамейки, подошел к ним и вновь запустил время.