Венгерский рассказ - Клара Бихари

Тем временем Рожи, темно-серая молоденькая кобыла, исхудавшая так, что превратилась в клячу, низко, к самой земле, склоняет голову, выгибает шею и тянет ее ко мне.

Ну конечно, — по обе стороны от меня на снегу стояло по полному ведру воды. В душе моей происходит жестокая борьба: вправе ли я лишить жену и себя драгоценной воды и пожертвовать ведро, чтобы облегчить последние мучительные часы погибающей лошади?

— Отдам ей одно ведро! — решаю я.

— Что вы придумали! Вам же надо сегодня готовить! — удержал меня Бако, приставив ладонь к моей груди. — И как знать, может, завтра нельзя будет выбраться из дома за водой. Да и колодец может иссякнуть.

— Не могу смотреть, как она глядит на меня, видите, как она умоляет! — и я указал на Рожи, которая чуть не распласталась по земле — так она вытягивала шею, чтобы добраться до спасительной влаги.

— Погодите, — говорит на это Бако. — Я подставлю ладони, а вы плесните в них из ведра. Напоим Рожи той водой, которую вы все равно выплеснете, пока донесете до дома.

И мы напоили лошадь этим ничтожным излишком воды.

Я думал, что Рожи, как и все ее собратья, погибла в полыхающем аду станционного склада. Я никогда не спрашивал у Бако, зарезал ли он ее и не полакомились ли мы жарким из мяса красавицы Рожи.

Когда ни одной лошади уже не осталось, Бако и его солдаты получили приказ уезжать. Их отправили на передовую.

Накануне прихода русских освободителей, когда наступило относительное затишье, я улучил полчаса и вышел из дома, чтобы подышать свежим воздухом, посмотреть, что делается вокруг.

Бывают в жизни воспоминания, незабываемые, с отчетливостью кадров кинофильма возвращающиеся вновь. К подобным воспоминаниям относится и это.

В вечерних сумерках я пролезаю через брешь в стоне и не спеша осматриваюсь. Все вокруг в преломленных лучах солнца выглядит до пошлости страшным. Полыхают, пламенеют грязный снег, стена, усеянная пробоинами от бомб, низкое серое небо, развалины дома… Прекрасная и отвратительная картина.

Ужасный день завершился пошло-красивыми сумерками.

И вдруг в конце двора я вижу Рожи, темно-серую, с отметиной молоденькую кобылу. Она обнюхивает какой-то пучок соломы, валяющийся на снегу, и с ее губ на рассыпанную рядом кожуру от картофеля капает слюна. Из всех исстрадавшихся, а затем погибших лошадей одна она осталась в живых, интуитивно найдя спасение под стенами доходного дома.

Но что это — из шеи Рожи струится кровь и широким ручьем стекает на снег, на крупе тоже зияет рана! В ней засыхают сгустки крови. Так стоит она на трескучем морозе и ест картофельную кожуру. Все-таки настиг бедняжку конец. Она истечет здесь кровью.

Не знаю, это зрелище ли так потрясло меня или сказалась общая невыносимая безутешность, горечь, телесное и душевное истощение, отвращение к жизни, но я, крепкий, многое испытавший парень, вдруг разрыдался.

Я стоял и плакал. А в мозгу все стучит, все повторяется:

«О, как жестока, жалка и проклята жизнь и в ней человек!»

Однажды в знойный летний день, весь в испарине, я брел по мосту Свободы.

Впереди меня, у горбатины моста, застряла повозка. Несколько доброжелателей, и я в том числе, стали подталкивать ее сзади. Когда нам удалось сдвинуть ее и кучер, сидевший на козлах, натянув вожжи, придержал лошадь, чтобы повозку не разнесло на другой стороне горбатины, и благодарил нас за помощь, мой взгляд упал на лошадь.

Сомнений быть не могло! Это была моя Рожи! Вон и рубцы от ран на шее и на крупе. Не могло же быть на свете еще одной такой кобылы, темно-серой, с отметиной и муфтой и двумя такими заметными следами ранений на тех же самых местах!

О, милосердие! Значит, ты выжила, Рожи! Мы выжили все же, пройдя через столько ужасов. Все-таки жизнь прекрасна! Прочь уныние и проклятья!

Перевод Е. Терновской.

Эрнё Урбан

ЛЮБИМАЯ ЕДЕТ НА БРИЧКЕ

Нет, товарищи, любовь — это не шутка, даже в самом передовом, самом известном кооперативе района не шутка. Пусть доказательством послужит поучительный случай с возчиком кооператива «Освобождение» Берци Майшей.

Я ничуть не удивился бы, если бы этого Берци Майшу, специалиста по лошадям, уже отслужившего в армии парня, поставили со временем бригадиром. Впрочем, что его расхваливать, Берци и без того все знают. В прошлом году на параде в День Освобождения, когда гусары впервые вырядились в парадную форму 1848 года, этот коренастый брюнет с подкрученными усами шел впереди со знаменем. Он попал в кадр цветной кинохроники и на фотографию тоже, только, к сожалению, все его искусство нафабривать усы не увековечила ни фотография, ни кинохроника. Не фальшивые, не накладные были у Берци усы. Ничего подобного. Самые настоящие, но только их цвет, красивый, жгуче-черный цвет был не натуральным. Товарищ Майша обгорелой спичкой подвел себе усики, верней, первый пушок, пробившийся над верхней губой.

Что тут плохого? Ничего плохого, потому что гусар красивый, если усы у него красивые, но все же усы Берци Майши кое о чем говорят. О том, что, несмотря на всю свою деловитость, он хочет казаться солидней, чем есть на самом деле. К тому же лишь для отвода глаз не перечит он старшим, а сам поступает как ему заблагорассудится и своим упрямством частенько досаждает даже бригадиру животноводов. А это ведь старый Майша, то есть его собственный папаша.

Когда отец наказывает ему сделать что-нибудь, то впустую твердит, что у него самого есть обо всем понятие, он-де служил вахмистром в Шопронском гусарском полку, и Берци, капрал, пусть только посмеет его ослушаться, — что ж отвечает на это молодой Майша? А он отвечает, что вахмистр — это тьфу, всего лишь звание, полученное при Франце-Иосифе. Чему учили тогда гусар? Чистить лошадей, стлать солому, непотребно выражаться, приударять за бабами. Зато произведенный в прошлом году в капралы молодой Майша чему только не обучался! Стратегии, тактике, всяким там серьезным идеям, не говоря уж об обычных солдатских премудростях. Что ж это значит? А это значит, что теперешний капрал может равняться не то что с каким-нибудь вахмистром, а и с ловким унтер-офицером королевской гвардии.

— Мели себе, мели, — бурчит в таких случаях старый Майша. — Овсом жива лошадь, не всякими там идеями. А овес я распределяю, я тут бригадир.

Об овсе заходит речь не случайно, ведь молодой Майша с некоторых пор разбазаривает его почем зря. Особенно обхаживает он мерина по кличке Сполох, особенно щедро ему подсыпает корм. Это