Чертово колесо - Михаил Гиголашвили

Сатана, пообещав:

— Завтра, тик-так, хип-хоп, мы придем и всех вас перекидаем! — резко отшвырнул самого наглого и заковылял следом.

Те с недовольным урчаньем и многими «Фак ю! Фак ю!»-отстали.

Теперь Сатана проголодался. Ресторанчиков было много, на пять-шесть столиков: аргентинские, турецкие, итальянские, мексиканские… Всюду звенели бокалы, шипела еда, мурлыкала музыка. А повар в пиццерии, колдуя над раскатанным тестом, ласково кивал им: «Заходите, садитесь, ешьте, пейте, веселитесь!» И, как в цирке, вращал над головами круг готового теста.

Друзья выбрали китайский — попробовать. В витрине на узорных крюках висели копченые утки. Маленькие китайцы на особых решеточках жарили рубленые овощи и мясные лоскутки.

Они еще никогда не видели такую еду и таких официантов. Сатана съел китайских мясцов на пятьдесят гульденов, запив их двумя чайниками рисовой водки, про которую отозвался очень неодобрительно:

— Дрянь… Теплая и гадкая… Наш коньячный спирт куда лучше!

Мясо ему тоже не понравилось:

— Ерунда какая-то, объедки… Наша хашлама всему миру засунет! А хлеба почему не дают, твари косоглазые?! Со своим, что ли, приходить? Э, где наш горячий лаваш с гуда-сыром?..

После ресторанчика они грызли орешки и ели мороженое — круглые сладкие шарики аккуратно собрал в стаканчики пожилой мороженщик с румяным светлым ликом. Сатана лизал шоколад, по-детски глазея по сторонам. Нугзара тоже не покидало ощущение нереальности, детскости, сказки.

Когда они ввалились в номер и закинули гудящие ноги на спинки кроватей, Сатана повторил, что они в раю. И Нугзар опять возразил, что они на земле, но просто сильно опоздали к празднику. Ему уже стукнуло сорок!.. И он не мог отвязаться от противных мыслей, что ничего нельзя повторить, что жизнь неумолима, она не ждет отстающих, а стоящих убивает. Не подкупить и не упросить, не обмануть и не обойти… И жутью веяло от этих мыслей.

Вечером в одном из кафе приятели наткнулись на шайку странных парней. В тренировочных костюмах и ботасах, накачанные, спортивного вида, они были явно под героином: беспрестанно курили, чесали опухшие бордовые лица и говорили на странном наречии, похожем на русский язык, но вперемешку с какими-то неизвестными словами.

— Кто такие? Вроде спортсмены, а курят и торчат, как обезьяны!

— Придурки! — ответил Сатана и ушел воровать — ему это дело очень понравилось: после каждого круга по сувенирным лавкам он приходил с полными карманами и перекладывал добычу в бренчащий мешок (хотя Нугзар говорил ему, что делать этого не следует — зачем рисковать из-за фарфоровых лаптей и мельниц?).

Нугзар остался сидеть. Пил кофе-гляссе, потягивал мастырку и пытался понять, о чем говорят эти спортсмены-морфинисты за соседним столиком и слова из какого языка поминутно вставляют. Впрочем, говорили двое, а остальные сидели, свесив головы с закрытыми глазами и роняя пепел с тлевших сигарет.

— Там ширка самая во, а тут мюль[32]один, пол-ложки на рыло не хватает… Сейчас поедем. Как фарен,[33]Васятка, помнишь, нет? — говорил, шепелявя, широкоплечий светловолосый Юраш с квадратным черепом.

Помню, еще мозгу не вышибло. Прям ехать надо!.. Там отеля стоит, а опосля такие здоровенные кугеля[34]будут, вот там свернуть, — отвечал щуплый Васятка в блестящем адидасовском костюме.

— Какие еще кугеля?

— Чугун. Метров по пять. Яйцы офигенные. Перед конторой лежат.

— А, перед банком? Где машина с крыши носом свешивается, так, нет?., — уточнил Юраш. — Скульптура такая?

— Ну, — сипанул Васятка. — Оттуд до гетта, где Синук зимует, нихт вайт.[35]Лишь бы суки-тайцы на месте были… А прикинь: эти тайцы на рожу — чисто наши кореяны!..

— Кореянов у нас в Чуе навалом было. Капусту сажали, цвибель[36]растили, — подтвердил Васятка, добавив: — И ханку. Реген[37]идет, доннер блицает — им по хую, ханку с чаем жахнут, плащ-палатки натянут — и вперед. Пашут как кони.

— Само собой. Кто ж без ханки на фельдах[38]корячиться будет?.. Но они тихие, сами по себе, никого не трогают, так, нет? — расправил плечи Юраш.

— Кто как, — возразил Васятка. — Вот у меня в Казахстане один дружок был, Ли, кореан, на русской немке женатый…

— Какой это Ли? Что сейчас в Срасбурге живет? — начал в героиновой истоме уточнять Юраш.

Не, то другой Ли. А этот — в Дюссике, наш сосед, на Любке Шнайдер женат… Ее потом Витя Длинный тянул… Ну вот. А у этой Любки бабка была, гросмуттерь Гертруд, я ее видел пару маль[39]— длинная и худая, как вилы, белая… И вот этот долбоеб решил бабке на руке нумер выжечь, как будто она в кацетке[40]сидела. Ли тогда видит: все в Германию прут, и тоже захотел. Слышал, что надо немцев в роду искать, а особо хорошо, если они в кацетке побывали — сразу разрешение получишь… А кацетку как докажешь? А нумер на руке, самое то… Ну вот, а гросмуттерь Гертруда жила в селе аляйн.[41]Задумал Ли дело. Выжгу ее номер на грабле — и точка. Но чем, как?.. Вначале спер в конторе такую штучку, где циферки есть…

— А-а, зигели[42]ставить, — понял Юраш.

— Ну. Ему пацаны говорят: «Цифры маленькие и резиновые, сгорят. Как будешь нагревать?..» В общем, не пошло. Набрал потом из детской игры такие цифирки, а они пластмассовые, тоже не пойдет.

— Садист, свою гросмуттерь так мучать, ебаный кебан! — возмутился кто-то сквозь дрему.

— Не свою, чужую, — сонно отозвался другой.

— В общем, потом кто-то дал ему такие переводные картинки, может, слыхал, вроде игрушек?..

— Не, — нахмурился Юраш. — К нам в сельпо из игрушек только счеты железные завозили. Это вроде фишек, что ль?

— Нет. Другое, потом скажу, — отмахнулся Васятка. — Ребята говорят: «А вдруг проверка, начнут руку тереть, увидят, что краска? И купаться нельзя». А Ли отвечает: «А она и так не купается. И кому в балду взбредет ей хенды[43]тереть?..» Потом хотел с собачьего ошейника нумер снять — ребята кайфуют: «Курц[44]уж очень, и собака нарисована!»