Чертово колесо - Михаил Гиголашвили

Гоглику было известно много способов сделать приятной свою жизнь, которая всегда хороша, когда нет одуряющих уроков в постылой школе, где только буфет — свет в окошке. Один из самых верных методов — «заболеть» перед контрольной по математике, от которой Гоглик впадал в сонливый ступор.

Технология незатейлива и проста, как мир: несколько раз зайтись в яростном кашле, пару раз, украдкой понюхав перца, чихнуть на всю квартиру, вызывая тревогу: «Ты не болен?» Ответить гробовым голосом: «Не знаю…» — и тут же, со скорбным видом, замогильным голосом попросить у мамы градусник. Украдкой перевернув его носиком вверх, набить нужные градусы (в диапазоне от 37 до 42), еще несколько раз, для верности, произвести кашли-чихи и чихи-кашли, натужно хрипя горлом. Постонать, тяжело повздыхать… Мрачно смотреть в пол, шмыгать носом, кукситься и жаться…

И все. Можно отправляться на диван, хватать телефон и извещать дружков о «беде»: «Да, на простуду не похоже, скорее грипп… Сколько лежать?.. Зависит от контрольной…» Дедушка послан в аптеку и на базар — «ребенку нужны лекарства и бульон». Мама не идет на работу и готовит молоко с медом, чай с малиной. Бабушка остервенело бьет бифштексы. Приходят навещатели, и часто не с пустыми руками. А ты лежишь, как король на именинах, и всеми повелеваешь. Чего еще человеку нужно для счастья? Недаром, когда в школе учительница спросила, кто кем хочет стать после школы, Гоглик ответил незамысловато и просто: «Царем» — чем привел учительницу в тревожное недоумение.

Вот и сегодня он по-царски слег с утра, пару раз плотно позавтракал, насмотрелся до одури телевизора, наслушался музыки, а в два часа позвонил Нате, чтобы сообщить ей скорбно-радостную весть. Она хмыкнула:

— Правда или прикидываешься?.. Что у тебя болит?

— Все. Душа и тело, — ответил Гоглик, подражая отцу, который этими словами отделывался от мамы, когда та гнала его на работу. — А бабушка мясо жарит, между прочим… И вчера мороженое принесли, до болезни. Еще осталось.

— Больным нельзя мороженое. И мясо вредно.

— А посетителям эскимо можно и даже нужно, — зная, что против мороженого Ната не устоит, торжествовал Гоглик. — Приходи. Кстати, и про школу расскажешь. И бифштексы с жареным луком скоро будут. Если опоздаешь — пожалеешь, — чистосердечно предупредил он.

Когда Ната вошла, он жестами показал ей, где спрятана рукопись, а сам громко, на всю квартиру, попросил бабушку закрыть двери, чтобы без помех погрузиться в науку (будь она трижды неладна).

Подав ему рукопись, Ната незаметным кошачьим движеньем прилегла у него в ногах, в углу дивана. Мальчик замер от близкой дурманящей тяжести, схватил рукопись и уткнулся в лист.

«Шаман ждал брата Мамура до заката. И вот на изгибе дороги появился человек. За ним трусил конь с кожаным баулом через седло. Упруго отталкиваясь руками от воздуха, человек бежал длинными прыжками. Он ничего не видел и не слышал. На нем звенели цепи — ими он был опоясан, чтобы не улететь. Шаман стоял как вкопанный. Нельзя окликать брата в беге.

Некоторое время Мамур шел прерывистым, рваным шагом, постепенно остывая, как котел с огня. Шаман, не нарушая молчания, спешил следом, волоча на спине мешок. Они отмахали немало, пока Мамуру удалось перевести дыхание и остановиться. Он утер пот и, поснимав цепи, бросил их через седло. Шаман украдкой искал перемен в лице брата, но не нашел.