Ты самая любимая - Эдуард Тополь

Поднялся недовольный гул и ропот:

— На каком основании?

— Не имеете права!

— У нас свободная страна…

Но судья был непререкаем. Он дождался, когда пресса унесет свои телекамеры и все остальные тоже покинут зал. В зале остались только Мария Малышкина, трое обвиняемых — Карпатый, Царицын и Сорокин, — их адвокат, молоденький районный прокурор и стенографистка. После чего судья объявил:

— Итак, слушается дело об изнасиловании Марии Малышкиной ее одноклассниками Олегом Карпатым, Евгением Царицыным и Алексеем Сорокиным, которое случилось четырнадцать лет назад. Стороны имеют ходатайства?

— Я имею, — встала Мария Малышкина.

— Слушаю.

— Я хочу забрать свое исковое заявление и прошу прекратить дело.

— Почему? На вас оказали давление?

— На меня оказывали давление, но заявление я забираю не поэтому.

— А кто и какое на вас оказывал давление? — спросил молодой прокурор.

— Назавтра после публикации статьи мою дочь избили.

— Кто ее избил?

— Она не говорит.

— Со дня публикации прошло три месяца, и, значит, ее избили три месяца назад. Почему же вы тогда не забрали свое заявление?

— Я же сказала: я забираю заявление не из-за этого.

— А из-за чего?

— Из-за того, что я верующая. Я съездила в Петербург к Пресвятой Ксении, и она велела мне их простить. — Мария впервые повернулась к обвиняемым: — Я вас прощаю. Идите с миром.

И — не сводя взгляда с Сорокина — перекрестила всех троих.

Сорокин не отвел глаз, он смотрел на Марию, и в глазах его было изумление, благодарность и еще что-то неясное, но ликующее…

Однако молодой прокурор сказал:

— Ваша честь. Прокуратура протестует. Факт изнасилования имел место, обвиняемые его не отрицают. А то, что истица забирает свое заявление, для правосудия значения не имеет. Правосудие должно свершиться, и преступление должно быть наказано.

Судья повернулся к обвиняемым:

— У вас есть ходатайство?

Но Сорокин не отреагировал, он продолжал неотрывно смотреть на Марию. Зато встал адвокат обвиняемых:

— Есть, ваша честь. Я, как адвокат обвиняемых, хочу обратить ваше внимание на несколько обстоятельств чрезвычайной важности. Во-первых, прошу учесть, что преступление было совершено не этими взрослыми людьми, а несовершеннолетними подростками. То есть мы имеем если не юридический, то моральный казус — можно ли взрослых людей судить за хотя и очень серьезное, но, по сути говоря, детское правонарушение?

Прокурор вскочил:

— Я протестую…

Но адвокат поднял руку:

— Минуточку, я не закончил. Суть моего ходатайства в другом. Ваша честь, перед вами трое взрослых, состоявшихся людей, которые еще три месяца назад пользовались огромным уважением в городе и в своих семьях. Обращение в суд гражданки Малышкиной и последовавшая за этим публикация в газете буквально сломали их карьеру и разрушили жизнь. Доктор Царицын лишился всех пациентов — теперь, как вы понимаете, к нему, как к гинекологу, не обращается ни одна женщина. Олег Карпатый лишился звания депутата городской Думы. А у полковника Сорокина распалась семья. Таким образом, ваша честь, они уже понесли наказание, и даже если бы вы действительно «отпустили их с миром», как выразилась тут истица, они свое клеймо и свой крест будут нести теперь всю жизнь…

— Так в чем ваше ходатайство? — спросил судья.

— Очень простое: по просьбе истицы закрыть дело.

Но молодой прокурор вновь вскочил:

— Ни в коем случае! Прокуратура протестует! Ваша честь, адвокат обвиняемых выставил тут своих клиентов этакими пострадавшими овечками — семья распалась, звания лишились, пациенток лишились! Но вы-то прекрасно знаете, что все эти три месяца весь город был расколот надвое, причем большая половина, да что там половина! — восемьдесят процентов почему-то кошмарили именно истицу, именно пострадавшую! Я не знаю почему, я не знаю, что у нас за люди, но именно за то, что она назвала насильников и подала на них в суд, — именно за это ее же публично кошмарили и угрожали побоями, а дочь ее действительно избили. И потому — несмотря на христианское смирение и всепрощение гражданки Малышкиной — я от имени прокуратуры настаиваю на судебном разбирательстве по существу.

Судья деревянным молотком стукнул по столу:

— Суд удаляется на совещание.

И ушел, а следом за ним вышли молодой прокурор и стенографистка.

Дорогой читатель! Позволь мне прервать мое повествование и предложить тебе несколько вариантов финала этой истории. То есть представь себе, пожалуйста, что ты посмотрел эту историю в кино и в самом конце фильма на экране вдруг появляется надпись:

ФИНАЛ ИСТОРИИ ПО ВЫБОРУ ЗРИТЕЛЕЙ

ВАРИАНТ ПЕРВЫЙ

В зале остались только обвиняемые со своим адвокатом и Мария Малышкина. И томительная пауза повисла между ними.

Но Сорокин прервал ее.

Он встал, подошел к Марии и опустился перед ней на колени:

— Маша, ты правда меня простила?

— Правда, встань… — тихо ответила Мария. Слезы подступали к ее глазам.

— Сердцем простила?

— Да, сердцем. Встань, Алеша.

— Ты святая…

— Встань, Алеша…

Но он, стоя на коленях, взял ее руку и поцеловал:

— Спасибо за дочь, Маша. Она моя дочка. Я… я хочу ее удочерить…

За кадром звучит романтическая мелодия группы «Дважды два».

Под эту музыку Сорокин, Мария и Ивана выходят из здания суда.

И снова надпись:

ВАРИАНТ ВТОРОЙ

Судья возвращается в зал заседаний.

— Встать! Суд идет!

Судья занимает свое место и объявляет:

— Решением суда Олег Карпатый, Евгений Царицын и Алексей Сорокин приговариваются к двум годам исправительно-трудовых работ условно…

Карпатый, Царицын и Сорокин триумфаторами выходят из здания суда.

За кадром звучит бравурная песня группы «Дважды два».

А когда вслед за триумфаторами на улице появляются Мария и Ивана, толпа свистит, улюлюкает и швыряет в них яйца и помидоры…

Последняя надпись:

ВАРИАНТ ТРЕТИЙ

Судья в своем кабинете набирает номер на мобильном телефоне.

— Алло, Николай Петрович, это я… Ну я не знаю, как быть… С одной стороны, истица сама забирает свое заявление, а с другой стороны, прокуратура требует… Что? Нет, ну вы же губернатор, как вы скажете, так я и…