Ласточки - Лия Флеминг

Мама заискивающе улыбалась и трещала без умолку, засовывая в карман дочери письмо, которое Глория не могла прочитать, потому что все еще читала по слогам и постоянно пропускала школу из-за того, что нужно было следить за Сидом, пока мама спала до полудня.

– Отдашь полицейскому в поезде или одному из учителей, которые сопровождают ребятишек. Там я все объяснила. Но никакой лжи и выдумок, Глория. Будь хорошей девочкой. И не теряйте газовые маски. Без меня тебе будет лучше, дорогая. Я делаю это для твоего же блага.

Мама плакала, и Глория, внезапно испугавшись, с трудом удерживалась, чтобы не вцепиться в ее ситцевое платье. На этом вокзале должно случиться что-то ужасное.

– Куда мы едем? – всхлипывала она.

Ей вот-вот должно было исполниться одиннадцать, но выглядела она девятилетней, особенно в своем остроконечном капюшоне.

– Никаких жалоб! Это все для вас! Я должна сделать для тебя что-то хорошее, а сама пойду в армию и выполню свой долг.

Она сунула в лицо дочери чистый платок:

– Сморкайся!

Глория не понимала, куда клонит мать, а Сид все время плакал и держался за ухо. У него всегда болели уши. Он был ее единственным братом. Правда, она не знала своего отца. Его имя никогда не упоминалось в их семье. А тот, кого убили, был дядя Джим. Он был отцом Сида. Но брат был слишком мал, чтобы это понять. А когда у него болели уши, он становился просто невыносимым.

Мама подтолкнула их к компании детей с маленькими саквояжами и газовыми масками, и они вошли в полный вагон. В поезде мест уже не было, и мать, испугавшись, неожиданно отошла в сторону.

– Черт! Придется ждать следующего, Глория, сходи в туалет. Никому не нужен ребенок с мокрыми трусами!

Что происходит? Ее жизнь полна тайн.

Сидя на большом деревянном сиденье унитаза в дамской комнате, Глория тяжко вздыхала. Зачем все эти посетители приходили к ним на Элайджа-стрит? Все эти тетушки, вечно заглядывающие к ним, мужчины, которые что-то хотели купить днем и ночью…

Интересно, что именно продавала мама? Это тоже оставалось тайной. Но она каждый раз подскакивала на кровати так, что штукатурка падала с потолка гостиной, где Глория забавляла Сида.

Она знала мистера Каммингса, который регулярно приходил по воскресным дням к ним домой. Когда они уходили в воскресную школу на Кларендон-стрит, он всегда давал им облепленные пухом леденцы от кашля и приказывал сунуть их в рот. Были и другие покупатели, которых она не любила.

Мама Лили Дэвидсон была парикмахершей и стригла клиентов у кухонной раковины. Фрида Пойнтер, та, что жила через дорогу, ходила со своей мамой по домам и продавала журналы. Они были верующими.

Иногда, когда Глория поднималась наверх, кровать мамы была смята, белье разбросано, и воздух был пропитан запахами духов и пота.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она однажды свою мать.

– Тебе этого не понять, любимая. Я делаю их лучше, – с улыбкой объясняла мама.

– Как доктор Фиппс? – допытывалась девочка.

– Что-то в этом роде. Я лечу их ноющие спины и другие болезни, – пояснила мама, и Глории после этого стало немного легче.

На детской площадке начальной школы на Кларендон-стрит Глория сказала Фриде Пойнтер, что ее мать доктор, и все стали смеяться.

– Моя ма говорит, что твоя мама – просто дешевая шлюха, ночная бабочка, и она отправится в ад.

– Неправда! Она никуда не выходит по ночам! – взвизгнула Глория, зная, что это не совсем так. Иногда она просыпалась и находила дверь открытой, а дом пустым. Никого, кроме нее и Сида. Если случался налет, ей приходилось выволакивать брата из кровати, тащить под лестницу в укрытие и ждать отбоя тревоги. Иногда она вела его в убежище тети Элси, то, что вниз по дороге.

– Плюнь на нее, мускатный орешек! Ну и дура же ты! Каждому понятно, что она шлюха, – хихикнула Фрида, и все снова захохотали, а Глория разозлилась. Она унаследовала от матери не только копну медных волос, но и вспыльчивый характер. И сейчас она изо всех сил дергала косички Фриды, пока та не завопила, после чего девочки вцепились друг в друга и начали пинаться, пока обеих не побили линейкой за драку во дворе.

Именно тогда она снова пропустила школу и ходила по магазинам, пока не наставало время идти домой. Человек из надзора за совершеннолетними пришел к матери, и та дала Глории подзатыльник за то, что та навлекла на них неприятности.

– Мы ничем не хуже остальных, запомни это. Я работаю, как и все. Тружусь во имя победы, только по-своему. Те, кто живет напротив, не делают даже этого. У тебя только одна жизнь, Глори. И нужно прожить ее с толком. Хватай все, что можешь схватить, прежде чем кончишь, как бедняга Джим: пятьдесят футов глубины, и рыбы проплывают над его телом, упокой, господи, его душу!

Когда Глория вернулась обратно на перрон, мама выпрашивала сигареты у солдата.

– Что-то ты долго! – рассмеялась она. – И юбка до сих пор заправлена в трусики. Ну и вид у тебя… Ну-ка, а теперь ты присмотри за Сидом, пока я прогуляюсь с этим славным малым.

Она подмигнула:

– Я недолго.

– Мама! – позвала Глория, чего-то испугавшись, когда перо на берете ее матери исчезло в толпе. Вернется ли она? Глории стало нехорошо, но она послушно взяла за руку брата.

* * *

Долго еще ехать? – подумала Мадди в сотый раз. Совершенно невозможно понять, где находится этот длинный грязный поезд, направлявшийся на восток, с его сырыми, вымазанными сажей вагонами и сиденьями с обивкой цвета коричневой подливки. Она всмотрелась в овальную дыру посреди окна, тот крошечный кусочек, который не был заклеен на случай налета. Но все, что она видела, – насыпи, черные от сожженной травы.

Она давным-давно съела сэндвичи и теперь допила последние капли молока из медицинского пузырька. Но остался еще кусочек шоколада, прилипший к подкладке габардинового школьного макинтоша. Айви сунула плитку ей в руку, когда провожала на вокзале, и попросила охранника, чтобы высадил ее в Лидсе.

Она чувствовала себя глупо с табличкой, повешенной на пуговицу, и сняла ее, не желая выглядеть пакетом, который нужно доставить в Бруклин-Холл, Сауэртуайт. А это что еще за деревня – жестяные лачуги с крышами из рифленого железа?

Вагоны были битком набиты солдатами, только что сошедшими с кораблей. Они спали в коридорах и играли в карты. Синеватый сигаретный дым висел в вагоне густым туманом.

В кармане девочки лежала телеграмма от мамы, с обещанием вернуться как можно скорее и просьбой быть вежливой к бабушке Белфилд и тете Прунелле. От бумаги пахло мамиными духами, и это так утешало…

Если бы только она знала тетку раньше… если бы только знала, где будет спать сегодня, если бы только мама и папа смогли прилететь сразу… но им придется плыть морем, обогнуть мыс Доброй Надежды, чтобы попасть в Атлантический океан – а это опасные воды.